Наталья Горбаневская — единственный, может быть, из поэтов-«шестидесятников» (в чисто поколенческом, широком смысле слова), еще продолжающий не просто много писать и публиковаться, но и находиться в центре литературной жизни.

Отчасти этому способствует ее регулярный творческий диалог с поэтами более молодых поколений, причем самыми разными: в сейчас рецензируемых ее книгах есть посвящения Олегу Юрьеву, Ольге Мартыновой — и Полине Барсковой (иной возраст, иной круг); книги Горбаневской не в первый раз издает в «АРГО-РИСКЕ» Дмитрий Кузьмин, а в этом году ее избранное анонсировано и выдвинуто на «Русскую премию» (я писал это, еще не зная, каким будет решение жюри) издательством «Русский Гулливер», а ведь вкусы Кузьмина и Вадима Месяца совпадают далеко не всегда. Но, конечно, одного этого обстоятельства было бы недостаточно. Или скажем так: обстоятельство это вторично — никакого диалога не было бы, если бы не было языка и предмета для разговора, точнее, если бы сам язык не становился субъектом и объектом диалога.

Это даже еще не похвала: поэзия развивается не «поступательно», и неспособность поэтического языка Фета к диалогу с языком Надсона (или Ахматовой — с языком Смелякова) есть, конечно же, доблесть и благо. Но шестидесятые годы для нас — не ушедшая эра, это горячая молодость нашей нынешней речи. И если что-то в тех или иных лирических стихах той эпохи кажется нам сегодня чуждым и мертвым, мы, наверное, еще вправе себе — то есть своему первому ощущению! — верить. При ретроспективном чтении стихов Горбаневской видно, как вечное и несомненное от десятилетия к десятилетию вышелушивается из них, отбрасывая частное и сиюминутное. И совпадая с нашим несомненным. А не нашим сиюминутным.

Мне кажется, что поэзия Горбаневской — замечательный пример того, как частная речь, все более избавляясь от груза конкретного высказываемого и обретая онтологическую чистоту, становясь речью о себе самой — не истончается, не превращается в утомленное бормотание трепетного декадента, а, наоборот, наполняется силой, как магнит втягивая в себя набегающие по ассоциации смыслы:

    Губы льются и поются,
     обе гулом отобьются
     от обрушившихся стен,
     обе — бэби в колыбели
     гонобобелью без цели,
     без эстрад и прочих сцен,

     обе — ягода-малина,
     от изломанного тына
     отдаваясь эхом эх,
     обе — клюква, обе — кряква,
     обе — пенная Арагва,
     раздувающийся мех

     целокупного органа,
     хроматическая гамма
     от ларька недалеко,
     не модель и не программа,
     но штандарт и орифламма…

Эти стихи о губах, о говорении, об органе говорения, открывающие «Круги на воде» — казалось бы, первый шаг в бесстрашном погружении в пенное варево слов и звуков. Но заумь — не безумь, а розумь : поэт не теряет власти над собой. На пиру одичавших каламбуров, вызывающих в памяти одновременно Хлебникова и юродивого парижского фотографа Юрия Одарченко, он сохраняет твердую и ясную память о своем труде и своей цели:

     …и растет из словесного теста,
     где словам (а не мыслям) не тесно,
     тот истаявший снежный рубеж,
     что и служит мне проволкой шаткой,
     смотровою площадкой.

Не будем забывать, что Горбаневская — не только поэт, но и общественный деятель, ветеран правозащитного движения. Однако поразительно, насколько на первый взгляд мало общего между ее лирической и политической ипостасями. У Горбаневской практически нет «гражданской поэзии» в общепринятом смысле слова. Даже в шестидесятые самое знаменитое более или менее связанное с политикой ее стихотворение — про андерсовского солдата, который сопоставляется с андерсеновским солдатиком. Даже тут и даже тогда — каламбур, трагическая многозначность, сложность ищущего себя смысла, вместо честного выхода на площадь , который приберегался для жизни, для реальности.

В нынешних же стихах все это выглядит так:

     Демокра! И восклица!
     Пить нам воду не с лица.
     Да и не к лицу.
     Вот икра, и фуа-гра,
     и другие сплендора
     важному лицу.

     А личинкам — сок земли,
     чтоб окуклиться могли,
     выработать шёлк.
     Заземли опасный ток,
     чтобы мирно тёк и тёк,
     отвечал на щёлк…

И в эту почти клоунскую песню трансформируется твердая и временами жестковыйная позиция старого антикоммуниста, чье мышление и язык зачастую не вполне понятны младшим современникам? Да, но именно в «клоунской песне» разные языки и голоса находят и слышат друг друга. В ее зауми рождается общая розумь .

Иногда кажется, что после трех десятилетий, проведенных в Париже, Горбаневская наполовину переселилась в Польшу, чтобы ежедневно в звуках близкородственного и хорошо ей известного (она — заслуженный переводчик польской поэзии), но все-таки иностранного языка обретать инозвучание и инозначение родной речи: ту экзотическую остроту, которая позволяет ей балансировать между смыслом и безумью .

     О, как он хрупок, этот слой powierzchni,
     как кожица проваренной черешни.

И вот по одну сторону точки баланса — тревожные слова-вещи (неотделимые от обозначенных ими простых вещей):

     Поленья в печи не сгорают, а греют,
     не тают, не тлеют, в трубу не влетают
     и бремени времени как не имеют,
     от вымени имени пьют и питают.

По другую — приключения совсем уж одичавших синтаксических атомов, именем одного из которых из особенного озорства названа вторая книга:

     Штойто, и Ктойто, и Либонибудь
     вдоль по шоссейке отправились в путь.

     Штобы, Кудабы и Гдебытони
     шли по бетонке и ночи, и дни.

     Иже, и Еже, и Аще, и Аж
     не разжигали ажиотаж.

     Все они шли, куда и пришли, —
     Ужели, Ежели, Или и Ли.

     Только меня не нашли.

Почему не нашли? Речь идет о смерти? Или перед нами еще одно приключение, еще один эпизод игры в прятки со словами? Сейчас автор как выскочит, как выпрыгнет — и запрет мятежные частицы и предлоги в их покинутые клетки…

Пишу — и самому не верится, что речь идет о книгах семидесятипятилетнего поэта. Настолько витален его мир. Настолько нет в нем даже намека на ностальгию по уже пережитому, уже сказанному. И это правильно: у Горбаневской много хороших стихотворений в прошлом, но, может быть, лишь сейчас она стала писать в полную силу, отмеренную ей тем, кого она не без эпатажа называет в своих стихах «Начальником» и «Хозяином». Может быть, именно к этим стихам шла она полвека.

Наталья Горбаневская. Круги по воде. Стихи 2006—2008. — М.: Новое издательство, 2010
Наталья Горбаневская. Штойто. Стихи 2010. — М.: АРГО-РИСК, 2011 ​

Валерий Шубинский