Отброшена вышивка, отброшен винтажный предмет карандаш, и – загудел, заходил ходуном трансатлантический кабель, пугая глубоководных рыб: «Ууууу! Ууууу! Калякин сказал, что Малякин чмо!»

А отчего бы писателю и не написать иногда о критике? Давая таким образом понять: мол, и мы за вами наблюдаем, и мы можем в случае чего, ну, в общем, того, сами знаете, поняли, тихо там…

Полевые исследования показывают: критик, если не подпускать его к новостным потокам, существо мирное. Сидит у себя в домашних тапочках, пьёт зелёный чай с лепестками роз (а вовсе не водку, как часто утверждают), точит винтажный предмет карандаш или вышивает гладью, делая вид, что читает нового Пелунина.

Но чу! Мелькнуло на мониторе знакомое имя. Отброшена вышивка, отброшен винтажный предмет карандаш, и — загудел, заходил ходуном трансатлантический кабель, пугая глубоководных рыб: «Ууууу! Ууууу! Калякин сказал, что Малякин чмо!»

Понеслось, поехало: «пожатный», «нерукопожатный», «однорукопожатный», «какбырукопожатный», «нерукопожатныйдогробовойдоски»…

И уже история всей отечественной литературы (да что отечественной, бери выше — европейской, мировой!) свелась к ссоре Калякина с Малякиным. Трещат стулья, редеют чубы. А кто отказывается раздувать щёки, пыхтя самоваром, приговаривается к харакири — если, конечно, желает, чтобы после смерти ему всё-таки подавали руку порядочные люди.

И снова: «Ууууу! Ууууу!» Настоящая литература жива скандалом, без него она и не литература вовсе, а так, словесность какая-то, тьфу, да и только.

Вместе с Крахтом

Данная концепция критики не имеет к Александру Чанцеву ни малейшего отношения. Хотя видевшие его свидетельствуют, что он умеет пользоваться компьютером и даже выходит в интернет.

Судя по книге, опубликованной «НЛО», Чанцев поживает интересно . (Здесь следует поставить копирайт: М.В. Розанова. Среди её бессмертных афоризмов неизменный ответ на вопрос: «Как поживаете, Марья Васильевна?» — «Я поживаю интересно».) Его не привлекает литература как форма ненависти, даже если как японовед он знает толк в харакири. В литературе его влечёт другое:

«Почему лавкрафтовский монстр Ктулху ожил в наши дни, а С. Рушди вместе с К. Крахтом ждут мессию с Востока? Куда уходят деревья в сказках В. Вотрина, что таится в замке боли из рассказа Ю. Кисиной и кому снятся тройные сны в повестях А. Иличевского? Отчего так популярны японская литература, антиутопические романы и лесбийская поэзия? (из аннотации к книге).

И, наконец, почему непростые размышления о нацистском прошлом Э. Юнгера и Э. Чорана, спор П. Эстерхази и М. Кундеры с коммунистической системой и экуменистические идеи Л. Улицкой попадают в фокус общественного интереса?»

Название «Литература 2.0» может показаться непосвящённому спортивным заголовком. Автор так объясняет его смысл:

«Известный термин недавних лет Web 2.0 предполагал принципиально новый формат Интернета. Если до этого «контент» сайтов был, можно сказать, линейным, предполагал лишь простое восприятие его, то предложенный Тимом О’Рейли в 2004 году подход к содержанию Всемирной паутины — прежде всего интерактивность. Рядовой пользователь получает возможность выкладывать в Сеть музыку и видео, в тех же «социальных сетях» создавать группы по интересам, менять дизайн традиционных страниц поисковых систем, участвовать в масштабных проектах (та же «Википедия» — продукт Web 2.0), писать блоги.

Критика видится мне своего рода Web 2.0, поскольку производит своеобразную интеракцию с разбираемым произведением. Пишущий о книге не только высказывает о ней какую-то точку зрения и оценку, разбирает её устройство и вписывает в существующий контекст, но и работает с её смыслами, выделяя существующие и, вполне возможно, наделяя несуществующими, но предполагаемыми, чаемыми, витающими где-то между компьютером автора, обложкой книги и взглядом читателя».

Пятиструнка

Читая книгу под названием «Литература 2.0», естественно задаваться вопросом, у кого выигрывает литература по Чанцеву. Очевидно, что команда, за которую он болеет, побеждает здесь команду деревенской избы-читальни, где все читают книги двух авторов и три газеты, которыми время от времени бросаются друг в друга.

А Чанцеву интересно. Ему интересно возиться как с «Экспериментом», так и с «Традицией», не забывая при этом о «Тенденции» (названия разделов его книги).

Ему интересно читать правых и левых, турок и англичан, киберпанков и представителей «станиславского феномена». Ему интересно, что в «Побеге куманики» Лены Элтанг жанр мистического триллера оборачивается апелляцией к алхимической практике трансмутации (ничего себе!); что в повести Валерия Вотрина «Грунт» образ оживших деревьев напоминает перформанс американского технохудожника Чико Мак-Мерти «Деревья уходят» (наглость какая); что в «Слэше» (!) Алексея Цветкова и Андрея Сень-Сенькова даётся решительный бой традиции синкретичности (!!) и словесное начало берёт верх над изобразительным (!!!) (вы, вообще, слышите, что он говорит?!). И многое-многое другое.

Тогда выясняется, что современная русская литература — это всё-таки не затхлая изба-читальня, в которую давным-давно не завозили книг, а те, что завезли, пущены на самокрутки. Что она — огромный, занятный мир, являющийся частью ещё более огромного и занятного мира современной мировой литературы.

В недавней автобиографии Кит Ричардс подробно объясняет, как устроена его пятиструнная (!) гитара, благодаря которой звук «Роллинг Стоунз» узнаёшь с первых тактов.

«Звук» Чанцева в сегодняшней русской критике тоже быстро различим: умный и заводной. Даже если, в отличие от губастого героя самой известной песни роллингов, он испытывает «сатисфекшэн», сей сатисфекшэн противоположен удовлетворению иного критика от того, что новый роман П. оказался после ленивого пролистывания полным Г. — как и ожидалось (от критика, не от писателя).

Литература по Чанцеву — это кайф, хип и кул одновременно. Чанцеву интересно

Андрей Лебедев, Париж