11 марта исполняется год со дня кончины Елены Шварц. На поминках поэта лучше всего не говорить от себя, а читать и слушать его стихи. 

         Сбирайтесь иногда читать мой список верный
        И, долго слушая, скажите: это он,
        То речь его…

Такое чтение и слушание я и хочу предложить — с небольшими комментариями.

Я собрала те стихи Елены Шварц, по которым проходит пунктир одного «сюжета». Этот сюжет составлен из нескольких центральных мотивов ее поэзии; я назвала бы его так: 


Птица. Клетка. Иное (Звезды)

И птица, и звезды, и клетка (или другие образы заточенья) входят во многие другие конфигурации в стихах Елены Шварц. В нашем сюжете они связаны с мыслью о поэте. В свою очередь, и поэт у Шварц может отождествляться не только с певчей птицей, но и с деревом, рыбой, вином, иноком, юродивым, радистом… много с чем и с кем еще. И все же прежде всего — с птицей. В самой фонике стихов Шварц сквозь русский язык часто совершенно явственно слышится птичья речь (смотрите начало «Соловья» и «Черной речки») — как в музыкальную ткань Моцарта попадают птичьи обороты. В этой «орнитологичности» русской речи самый близкий Елене поэт — Велимир Хлебников.

         И птицы Хлебникова пели у воды.

Итак, попробуем идти за нитью «птичье-стихотворческого» сюжета, проходящей через три десятилетия. 

Эпизод пятый. «В Новой Деревне птицы всё те же»

        В Новой Деревне птицы всё те же

         На Черной речке птицы щебетали,
        Как будто щёки воздуха щипали
        И клювом дёргали,
        И лапками терзали,
        И, сердце напружив,
        Забыв о друге, о душе, о дали,
        До смерти небо тьмы защекотали.
        Хвостами резали и опереньем,
        И взвизгами, и судорожным пеньем.  

        Да, птицы певчие хищны,
        Их хищность в том,
        Чтоб воздух догонять,
        Терзать его потом.

        Перетирать, крошить,
        Язвить, ласкать, журить,
        Чтоб наконец
        В нём истинные звёзды пробурить.

        И в том они подобны Богу,
        Он к сердцу моему свечу подносит,
        И самого себя он только спросит:
        Что, если в нём дыру прожжёт —
        Что там увидит? зеркало, дорогу?
        И почему Ему мы застим взор?

        И исступленья сладостным огнём
        И вдохновенья режущим лучом
        Он нас заставит душу разорвать
        И чрез неё в свою глазницу глянет. 

        О птицы певчие, терзайте воздух нежный.
        Я — ваше небо, я — позор безбрежный.
        2004

Эти стихи — в своем роде «Вновь я посетил». На Черной речке пел в начале 70-х «Соловей спасающий», здесь прошли детство и молодость Елены Шварц. Здесь она бродила со своим воспетым и оплаканным пуделем Яго Боевичем. Переезд в другой район города Елена Шварц переживала как настоящее прощание с родиной: «Мы эмигрируем в Измайловские роты».

«Минувшее меня объемлет живо». Птицы те же. Они делают то же, что некогда Соловей. Болезненными усилиями они бурят в замкнутом воздухе прорехи. Эти прорехи — звезды. Из других стихов Шварц мы знаем, что звезды — прорехи, сквозь которые видно сверкающее, божественное тело космоса. 

Уже знакомая картина неожиданно получает новый поворот: замкнутым оказывается не только мир (как это было в ранних стихах), но и сердце того, кто глядит на мир. Требуется не только пробить стену ночи, но прорвать ход в глухом, «застящем» сердце. Дело поэта — не только птичье: колотить звуком в глухую преграду, пока ее не пробьешь. Это теперь — и предоставить собственное сердце сверлящему огню, разрывающей сердце божественной Птице. Претерпевание боли открытости. 


Эпизод шестой. Неожиданный финал. «Тебе, Творец, Тебе, Тебе»

        * * *

         Тебе, Творец, Тебе, Тебе,
        Тебе, земли вдовцу,
        Тебе — огню или воде,
        Птенцу или Отцу —
        С кем говорю я в длинном сне,
        Шепчу или кричу:
        Не знаю, как другим, а мне —
        Сей мир не по плечу.
        Тебе, с кем мы всегда вдвоём,
        Разбившись и звеня,
        Скажу — укрой своим крылом,
        Укрой крылом меня.
        2004

Птица (Птенец) этих стихов — не совсем из того ряда, о котором мы говорили. Эта птица — не обязательно поэт. Это человек (ср. «Простые стихи для себя и для Бога»), всякий человек. Мы слышим постоянные мотивы нашей темы: огонь, вода, звон, разбитость, сон. И среди них новое, сильное слово — Отец. Но оно в ряду других, которые перечисляются как неокончательные: не важно кому, но — Тебе. И здесь мы видим полный поворот сюжета. Если прежде речь шла постоянно о том, чтобы пробить замкнутость, здесь, наоборот, страстная просьба об укрытости. Речь идет не о том, чтобы спасать, но чтобы быть спасенным, убереженным, как птенец, укрытый материнским (отцовским) крылом. Библейский образ Бога как птицы, покрывающей птенцов крыльями, — его вспоминает Господь, плача о Иерусалиме. «Сколько раз хотел Я собрать чад твоих, как птица птенцов своих под крылья…» (Лк.13, 34).

Остается спросить: задумывал ли сам поэт такое движение «сюжета», следил ли за ним? Или даже — заметил ли его? Я думаю: вполне вероятно, что нет. Поэт прикасается к некоторым вещам, смыслам, символам — и они сами продолжают свою жизнь в его письме и делают то, что считают необходимым. Не стоит по привычке называть такую работу «подсознательной». Более точно в пространственном отношении назвать ее надсознательной.

10 марта 2011 ​