Фантаст Пол Керни объясняет, с чем связан расцвет фэнтези и в чём принципиальная разница между фэнтези и фантастикой. Ну и, разумеется, вспоминает о Толкиене и кельтской мифологии.

Пол Керни — во всех отношениях необычный фантаст. Одним из первых в своём поколении он начал новый тренд: сочетание реальности, подробной и детальной вплоть до географических названий и исторических событий, и тёмной, на грани абсурда, фантазии.

Его ранние книги, принёсшие ему известность в фэн-кругах, но, увы, не коммерческий успех, поражали откровенностью, обнажением реальности в сочетании с удивительной камерностью фантастического мира.

Секс и насилие сочетаются у Керни с бесконечной любовью к своей земле и её истории, диковинные образы живого леса — с борьбой за не независимость Северной Ирландии, феодальные порядки средневекового мира — с лишающими всякой надежды буднями в больнице для парализованных.

Но самое главное: раз за разом Керни рисует мир, в который хочется поверить. Его образы — полустёртые, тихие и камерные, его миры маленькие и замкнутые, что-то из старинной фантастики начала прошлого века. И эта камерность — в эпоху, когда каждый претендует на создание грандиозного эпоса, — возможно, и отличает Керни от его собратьев по жанру.

В России Керни переводили мало, однако мы полагаем, что знать его творчество для отечественных любителей фэнтези будет совсем не лишним.

О своём подходе к жанру писатель рассказывает в интервью «Частному корреспонденту».

— Прежде всего, как вы полагаете, с чем связан расцвет жанра фэнтези, которые мы наблюдаем в последние годы?
— Мне кажется, что обилие окружающей нас фантастической и фэнтези литературы — свидетельство человеческой потребности в эскапизме.

Но я не вижу в этом ничего дурного. Людям свойственно тянуться к чему-то высокому, чему-то большему, чем они и их повседневная жизнь: к подвигам и свершениям. И фантастика — отличный способ представить, кем бы ты мог быть в другой жизни.

— Есть ли в этом отношении принципиальная разница между, собственно, фэнтези и фантастикой? В чём вообще жанровое различие (помимо сеттинга)?
— Объяснить, что из себя представляют фантастика или фэнтези как жанр, трудно. Для меня жанр начинается, когда мы наблюдаем проекцию странного и невозможного на реальную действительность. И чем более реальна и правдоподобна эта действительность, тем более удачным получится фэнтези.

Лично мне фэнтези более импонирует, причём по вполне практическим соображениям. В рамках фэнтези я не стеснён обязательствами перед физикой, гравитацией и математической логикой, в отличие от фантаста, который обязан с ними считаться.

А я свободен в создании собственного мира, существующего по мной придуманным правилам, на манер современной инсталляции: неважно ,сколь они абсурдны, главное, чтобы они работали и не противоречили друг другу.

Впрочем, две мои последние книги относятся скорее к научной фантастике.

— С чего вы начинаете историю? Язык, миф, сюжет, что-то ещё?
— Это зависит от многих причин. В «На пути к Вавилону» история для меня начинается с образа персонажа — человека, морально и физически искалеченного, сломленного.

В «Ином Царстве» всё начинается с места, фермы моего детства и окружающей её атмосферы.

В «Десятой тысяче» вначале мы видим процесс творения и создания людей. Вообще в моих более поздних работах я стал начинать историю с определённого свода правил: мира, законов, по которым он работает, а уже из этого рождаются дальнейшие идеи.

— В большинстве своих книг вы соединяете реальные ландшафты и топонимы с мифологическими образами; как развивался этот подход?
— Я вырос в сельской Ирландии, и в моей семье хранилось множество легенд и сельских преданий. Знаете, это такие истории, которые сохраняются в старых семьях, веками не покидавших насиженного места: истории о приведениях, феях, цыганах…

Я вырос на этом материале, нетрудно было сделать следующий шаг и сделать эти истории чуть более реальными и правдивыми.

Я всегда находил наиболее удачной идею соединения и взаимопроникновения фантазии и бытового реализма, это соседство возвращает нас к истокам мифа, а в особенности ирландского мифа.

В Ирландии каждое дерево, каждый камень всегда скрывали какое-то фантастическое существо, поэтому в книгах я пользовался только теми местами, которые я сам хорошо знаю, будь то графство Антрим, остров Скай или Северо-Йоркширские пустоши.

— Кого из ваших коллег по цеху вы могли бы выделить?
— В молодости я читал много фантастики, но, к сожалению, начав писать самостоятельно, я стал читать куда меньше. Трудно дистанцироваться от прочитанной книги: поневоле сравниваешь её с собственной.

В детстве я увлекался Толкиеном, это неудивительно: я уверен, что он повлиял на большинство фантастов. Впрочем, все знают Толкиена, но было множество других блестящих писателей: например, Стивен Дональдсон, создавший изумительный образ Томаса Ковенанта, — это едва ли не лучший антигерой в фантастике, которого я встречал.

Впрочем, лично я больше интересовался историческими и приключенческими романами — Розмари Сатклифф, Мэри Рено, Патрик О’Брайан… Но вообще я не могу сказать, что на меня как-то значительно повлияли чужие книги.

— А что тогда?
— Скорее какие-то образы из детства, атмосферы. В детстве и юношестве я часто катался на лошадях и очень много занимался скалолазанием, особенно в Шотландии, так что я очень хорошо понимаю, о чём пишу в «Вавилоне».

Около нашего дома был большой старинный лес, и мы с моими братьями и друзьями проводили там очень много времени. Есть такие места и такие моменты, когда ты поневоле домысливаешь нечто фантастическое и приключенческое. Так что леса, горы, лошади — вот что заставило работать моё воображение.

В природе я нахожу гораздо больше, нежели в любой книге.

— Толкиеновская история Средиземья была попыткой создать англосаксонскую мифологию и своего рода отрицанием «всей этой кельтики», протестом против бушевавшего кельтского возрождения. Играет ли для вас какую-то роль кельтское наследие?
— Мне интересна кельтская мифология.

Кельтские мифы кажутся нам странными, они более абсурдны и жестоки, чем привычные нам античные, а это неплохой источник вдохновения для любого автора.

К тому же кельтская мифология очень привязана к земле — гораздо больше, чем другие мифологические циклы, у кельтов сама природа становится частью истории. Как раз это мне очень близко.

Из всех моих книг ближе всего мне «Иное Царство», для меня это была своего рода дань моему детству, моей Ирландии, людям, которых я знал, образу жизни, ныне навсегда утраченному.

В этой книге мои дедушка и бабушка такие, какими я их знал, и ферма — это их ферма, та самая ферма, где я сам рос в начале семидесятых. И этот образ жизни стал для меня моей собственной мифологией.

— Тем не менее со временем вы отошли от принципов, на которых построена эта книга, в сторону более распространённых приёмов.
— «Иное Царство» — самая удачная из всех моих книг — продавалась хуже всего, и это абсолютно нормально, такой расклад не должен удивлять писателя.

Поэтому я долго старался научиться быть более коммерческим, использовать более общепринятые и популярные ходы, эстетики, чтобы удержаться на плаву и зарабатывать на жизнь.

Впрочем, иногда мне кажется, что следовало ограничиться лишь этой книгой, которая так много для меня значила, её единственную я писал из любви, а не других побуждений.

Наверное, начинающему автору, написавшему такую книгу, я бы дал именно этот совет: на ней и закончить.

— В свете вашей реплики о коммерчески спланированных или написанных «от души» книгах хочется спросить: какое будущее, на ваш взгляд, ждёт жанр?
— Я никогда не считал, что коммерческая книга не может быть прекрасной. Это два разных подхода к письму, но и тот, и другой могут создать нечто великолепное или, напротив, совсем неудачное. Качество от этого не зависит.

В целом же мне кажется, что волшебные истории будут всегда: они даны нам, чтобы чему-то научить в простой и понятной форме.

Они нужны нам, и хорошее фэнтези должно иметь что-то важное, что-то, что действительно имеет смысл донести до людей, заставить их задуматься. Слишком много фантазии — как жвачка: можно долго надувать пузырь, но рано или поздно он лопнет.

Беседовала Ксения Щербино