Re: цензії

Едва ли не главное, что следует понимать про перевод дневников Вирджинии Вулф — это то, что перед нами лишь малая часть созданного писательницей за 26 лет, с 1915 по 1941 годы. Последняя запись датирована 8 марта — через четыре дня после этого писательница ушла из дома и не вернулась, а спустя две недели тело её было найдено в реке, с карманами доверху набитыми камнями. Впрочем, фрагментарность и заведомая неполнота текста не делает его менее интересным для русскоязычного читателя, напротив, позволяет пристальнее вглядываться в слова и фразы, пытаясь разглядеть между строк разгадку грядущего трагического финала, и в очередной раз удостовериться, что жизнь Вулф — как и ничья другая — ни в какую схему не укладывается.

На то, что текст дневника написан незаурядным человеком, одним из самых ярких писателей-модернистов первой половины прошлого столетия, указывают главным образом записи, посвящённые литературе: творческим кризисам, новым произведениям, откликам на них и даже проблемам с распространением уже отпечатанных экземпляров. Эпизодические упоминания кого-либо из ближайшего окружения тоже напоминают о том, что создательница дневника принадлежала к кругу легендарных эстетов и интеллектуалов блумсберийского кружка. И, собственно, всё: в остальном это очень обычный, очень женский дневник ранимого и уязвимого человека, старающегося даже наедине с собой скрывать свою ранимость и чётко дозировать собственные чувства.

Если попытаться вычленить из потока слов и эмоций то, что волнует Вирджинию Вулф едва ли не больше всего, окажется, что это возраст, или, вернее, метафизическая ткань времени как таковая. Об этом она часто пишет и применительно к себе: «Вместо этого (мыслей о детях) — ненасытное желание успеть написать что-нибудь, прежде чем я умру; разрушительное ощущение быстротечной и лихорадочной жизни заставляет меня, как человека на скале, крепко держаться за свой камень». Иногда её собственный возраст и чувство утраченного времени смыкаются в пожелание самой себе: «В 46 лет надо быть скрягой; тратить время только на самое главное». Выражая своё разочарование «Улиссом», она пишет, что творчество писателя может измениться и тут же сама себе возражает: «Но так как Джойсу уже 40, то надежды вряд ли осуществятся». Получив восторженный дружеский отклик на свой роман «Миссис Дэллоуэй», она сравнивает себя с Прустом: «Неужели на этот раз мне в самом деле что-то удалось? Нет, ничего, конечно же, сравнимого с Прустом, которым я теперь поглощена».

Писательнице не удалось в полной мере то, о чём она, как можно предположить из её записей, мечтала: ухватить, зафиксировать и остановить ускользающее время. Разве что в последней, сделанной незадолго до смерти, записи дневника, в которой ничто не предвещает приближающейся развязки: «А теперь я с удовольствием замечаю, что уже семь и мне пора готовить обед. Пикша и колбасный фарш. Думаю, это правильно — иметь фарш и пикшу, если увековечиваешь их на бумаге».

Мария Шабурова