А мальчики, которые даже и не состарились, тем более никому не нужны. Люди, которые их хоть изредка вспоминали, все умерли.
         Это я начитался  старых писем.
         Про свою любовь к старым фотографиям я уже писал, про любовь к старым письмам - еще нет.
         Мне важно, чтоб письма были не из книги, не напечатаны безличным шрифтом на типографской бумаге, а написаны рукой - выцветшими чернилами на потускневших листках. Тогда возникает ощущение, что они адресованы персонально мне. Тех, кому было надо, на свете уже нет. А мне интересно, мне очень интересно. У меня от такого чтения дух захватывает. Я терпеливо разбираю почерк и досадую, если какой-то фрагмент не расшифровывается или если кто-то совершенно мне неизвестный обозначен инициалами, а не полным именем.
         Тем более интересен мне человек, писавший письма моей матери.
         После нее остались бумаги, которые она хранила много лет, никому не показывая. В том числе несколько десятков писем, сложенных в прозрачный файлик.
         Вот у меня через пять лет наконец дошли руки. Сижу, читаю.

Мать когда-то рассказывала мне про одноклассника Леньку Винтера, но ничего толком в памяти не зацепилось. Это я теперь бы послушал, а в юности меня занимали  другие вещи.
         Был какой-то парень. Погиб, как большинство мальчишек из класса. Обычная история для выпуска 1939 года. У подруги моей матери, кончившей школу в 41-м, вообще никто из ребят с войны не вернулся, ни один человек.
         Так выглядит школа в Старопименовском переулке, где училась мать (это бывшая гимназия Крейна):

Она и сейчас школа. Пушка - в память о погибших учениках

Школа была хорошая, чуть ли не лучшая в Москве. Все поступили в институты. Но с первого курса мальчиков забрали в армию. Все Ленькины письма присланы из воинской части, датированы 1939, 1940 и 1941 годами.
         Осенью 41-го Ленька должен был сдать экзамен на младшего лейтенанта запаса и вернуться в институт. Он собирался стать физиком.
         Естественно, в пачке только его письма. Ее писем нет. Вероятно они были зарыты вместе с убитым. Или валялись на снегу, рядом с выпотрошенным вещмешком.

                 Это моя мать накануне войны                    А это он. В одно из писем вложена фотокарточка.                               

Из Ленькиных писем ясно, что у него с матерью был роман. Платонический - под стать той советско-викторианской эпохе. Про любовь ни слова. Она вся, как в хокку, между строчками:
         «Я все время чувствую потребность говорить и говорить с тобой, обо всем...»
         «Ты знаешь, что со мной можно поговорить, что мне можно абсолютно все сказать, и ты знаешь, что, если ты скажешь, что это серьезно, то я не буду ни смеяться, ни... ээээ... ни вообще. Трудно, чорт возьми, подбирать слова».
         «Я у-бий-стве-нно хочу тебя видеть, слышать, говорить. Это так необходимо!»
         У Леньки «убийственно» - любимое слово, встречается по несколько раз в каждом письме: «Я убийственно много думаю в последнее время». «Вообще все-все вы - убийственно мировые ребята». (Это про одноклассников).
         Про себя: «Я счастливый человек, у меня замечательный характер. Я никогда не буду в отчаянии, и я никогда не покончу жизнь самоубийством».

(«Он не знал, на каком пороге
         Он стоит
         И какой дороги 
         Перед ним откроется вид...»)

Про будущее: «...Я верю, что будет обязательно и вовсе не так нескоро такое общество, где сволочь-человек будет редкостью. Я верю, что я буду иметь таких друзей, таких друзей - жуть, каких друзей!!! Верю в то, что будет время, когда я буду торжествовать победу моего какого-нибудь ракетоплана над самолетом, когда мой или наш звездолет вылетит за пределы земного тяготения!»
         Ракетоплан - не фигура речи, а тема главного жизненного интереса. В одном из писем Ленька рассказывает, как после института будет работать в научной лаборатории. «И вот этот коллектив начинает разрабатывать грандиознейшую идею - макушку человеческой мысли. Мы создаем ракетные двигатели, вагон ракетных двигателей - приспосабливая их ко всевозможным движущимся предметам: велосипед, коляска, автомобиль, лодки, сани, самолет... Дальше - больше: мы создаем межпланетные корабли. Сначала в них никто не летает, затем  мыши, собаки - я!»
         С межпланетными кораблями всё примерно так и произошло, только полетели на них другие.
         На матери тоже женился другой - мой отец, которому повезло выжить.
         А полудетский эпистолярный роман - это, так сказать, тупиковая, нереализованная ветвь эволюции. К тому же, если бы у них всё получилось, тогда  бы не было меня.
         Но, честное слово, когда я читаю эти письма...

P.S.

Я был бы не я, если бы не полез искать следы Леньки по базам данных. Нашел в «мемориальском» архиве погибших сразу несколько Леонидов Винтеров подходящего года рождения. Мой наверняка этот:

Уверен, что это он. Всё совпадает. Там в сопроводиловке еще и домашний адрес: Старопименовский переулок. Близко было в школу бегать.
         Старший сержант Леонид Оттович Винтер, командир группы разведчиков. Пропал без вести в декабре 1942 года.
         Когда пропадали без вести летом 41-го, это чаще всего означало плен. В декабре 42-го - что с убитого не сняли смертный медальон или же что того, кто снял, тоже убили.

Борис Акунин