Заголовок книги - с отсылкой к прошлому (быть может, к известному изданию произведений Герцена «Письма издалека»). Подзаголовок тоже звучит словно из былых времен, где «очерки и рассказы» стали почти традиционным наименованием авторских сборников прозы, хотя бы того же Горького. И если автор упоминает Чехова, который «увидел Звенигород в пору расцвета», или цитирует Цветаеву («Мне нравится, что вы больны не мной...»), он этим лишь подчеркивает особенности своего восприятия тех городов, городков, мест и местечек, которые становятся героями его книги. Эти «очерки и рассказы» нельзя назвать совсем уж традиционными. И все же попытка эту традицию воспринять, через нее увидеть день нынешний вычитывается за самыми изысканными абзацами. «Утро просеивается мукой сквозь сито гипюровых занавесок. Розовеет морозное солнце. Вороны трубят подъем. Ангел-хранитель Юрьева-Польского, Святой Георгий Победоносец, выезжает на белом всаднике попирать острием копья дракона. И свет его остроконечной пики зажигает кресты на церквях».

Пейзаж лирический, где заметна та поэзия прозы, о которой любили вспоминать в 60-е и 70-е годы ушедшего века. Но эту торжественность в описании Юрьева-Польского может сменить более скромный, но и более выразительный портрет монастыря: «На востоке, на правой стороне Каменного ручья - Алексеевский женский монастырь, центром которого является Успенская церковь XVII века, с шатровыми башенками, женственно вытянувшими тонко, по-лебединому, шеи к небу, окликая в пространстве своих братьев и сестер, монахов, что заперлись от поляков и были перебиты, церкви по соседству, которых уже не стало при советской власти».

Похоже, автор прошлое, историю, любит больше, нежели настоящее, людей, которые это настоящее заселяют. То мелькнет один персонаж: «Кромешная тьма провинциального быта. Серые сумерки. Белесые окна гостиницы. В зарешеченном окне сдобная консьержка». То следом другой: «В окошке за занавеской аппетитно чавкает бутербродом не менее колоритная, чем консьержка в гостинице, кассирша». Но стоит остановить глаз, увидеть в настоящем прошлое, и взгляд автора теплеет, а сами герои очерков тоже преображаются: «Когда я бываю в этом доме, то в подъезде всегда прислушиваюсь к шумам. Стараясь различить бабушкины шаги в неслышном полете ангела, который с тех пор, как бабушка отправилась на Серафимовское кладбище, сюда залетает нечасто».

Русская классика многим обязана очерку или жанру, весьма ему близкому, - запискам. Здесь и пушкинское «Путешествие в Арзрум», и тургеневские «Записки охотника», и толстовские ранние рассказы, и «Зимние заметки о летних впечатлениях» Достоевского, и отчасти даже лермонтовская «Бэла». Теперь мы слишком привыкли к романам и повестям, а в публицистике - к проблемным статьям. Очерк словно остался в где-то стороне, он не хочет быть в центре внимания современной литературы. Но вот появляется книга, где очерк занимает самое важное место. И нельзя не убедиться, что жанр сохранил свою свежесть и для наших дней.