Практически без перерыва на подиум, к шесту, выбегали девушки, наглухо закутанные в национальные костюмы с выраженно восточным акцентом, и принимались неторопливо раздеваться донага под музыку. До самого нага, потому что это был настоящий стриптиз, а не какое-нибудь там гоу-гоу.

И вот как раз никаким гоу-гоу это не было и быть не могло, потому что, высвободившись из одежд то турчанки, то цыганки, то особы какой-нибудь неопределенно-кавказской национальности, перед публикой всякий раз представала одна и та же, а вернее, одна-единственная на всё это в сущности скромное заведение стриптизерша: выбежала к шесту в каком-нибудь национальном наряде, разделась до самого нага, убежала, облачилась в другой наряд, выбежала к шесту, разделась, - и так далее, где-то с девяти вечера до пяти утра, - то есть до самого последнего посетителя

Была она, надо признать, смугла, стройна, грациозна, хотя, пожалуй, уже не самой первой молодости, а главное, несомненно, артистична, - и наблюдать за этой многосерийной комедией переодеваний (одеваний и раздеваний), а я сидел за столиком у самого подиума, было не только не скучно, но даже забавно, а в иные мгновенья, вопреки всему, и волнительно (я нарочно употребил отвратительное театральное словечко «волнительно», чтобы подчеркнуть откровенно постановочный характер происходившего на веранде ресторана в маленьком южном городке), - но по мере того, как мисхорская красавица час за часом все с той же, на удивление одинаково темперированной чувственностью исполняла у шеста номер за номером (именно исполняла, а отнюдь не отбывала!), засидевшегося за поздним ужином или за ранним завтраком, а потому и изрядно уже подвыпившего посетителя начинал разбирать неудержимый смех, - разумеется, не презрительный смех издевательства над провинциальным уродством, а веселый и радостный смех узнавания изумительной     цикличности танца, затеянного как бы в честь изумительной цикличности самого по себе курортного жития-бытия.

Схожие ощущения одолевают меня всякий раз, когда я знакомлюсь с новым романом нашего знаменитого земляка, замечательного писателя и моего личного друга Павла Крусанова. А выходят его книги, может быть, и не столь часто, но зато регулярно – в ритме тустепа, но тоже в режиме нон-стоп. Вот, буквально с первой страницы, буквально с первого предложения на первой странице зазвучала воистину волшебная словесная музыка (которую я в своих рецензиях на крусановские книги, начиная с самой первой – еще на прославленный «Укус ангела» - и заканчивая, но только на данный момент заканчивая, вот этой, пишущейся прямо сейчас, - на едва вышедшего «Ворона белого» с подзаголовком «История живых существ», - постоянно пытаюсь на свой смиренный лад если уж не повторить, потому что мне этого не дано, то хотя бы передразнить), вот появилась одна с головы до ног закутанная во что-то переливающееся всеми цветами радуги неповторимо прекрасная чаровница, вот вторая, вот третья; вот затевает одна из них (да и каждая из них по очереди) танец семи покрывал – и, освободившись еще только от первого, в крайнем случае, от второго, уже оказывается безошибочно опознаваемым Александром Секацким… Или Сергеем Коровиным… Или Татьяной Москвиной… Или Налем Подольским… 
И я уже знаю, что будет в этом романе дальше – потому что и романы крусановские, как те самые южные красавицы, отличаются друг от дружки только нарядами… Как писал на занимающую нас нынче тему грубиян и солдафон Редьярд Киплинг: «У полковничьей павы и последней шалавы под одёжкой устройство одно!» Однако пусть устройство крусановского романа и может показаться в пересказе примитивным, как танец у шеста («Простые движения», - подсказывает нам отечественная попса), но это не более чем пересказ – ни музыки мы в нем не расслышим, ни грациозного группового и поколенческого стриптиза разглядеть не сумеем.

И пусть понятие «групповой стриптиз» в известной мере противоречит картинке с веранды крымского ресторана – противоречие это только кажущееся. Есть у Николоза Бараташвили знаменитое стихотворение «Мерани», которое переводили на русский язык двадцать раз, - и все двадцать раз неправильно! Потому что Мерани – грузинский аналог древнегреческого Пегаса, и это известно всем, но Пегас – это конь вдохновения, существующий в единственном экземпляре, а в грузинской мифологии всё куда мощнее: Мерани – это множественное число, не имеющее единственного, это, сказал бы лингвист, плюралиа тантум; Мерани – это не конь вдохновения, а целый табун вдохновений. А что такое табун вдохновений на наш тихий, но гордый питерский лад? Да и есть ли он у нас, табун вдохновений?.. Он есть – и он носит название, а точнее, самоназвание «петербургский фундаментализм»!

Каждый из четырех последних романов Крусанова выстроен по одной и той же схеме: «петербургские фундаменталисты» (фактический лидер Крусанов, идейный лидер Секацкий, старейшина Подольский, валькирия Москвина, мизантроп Коровин и другие; только все помоложе, чем в жизни, и, как правило, не состоят в браке) посреди питейно-банного и, не в последнюю очередь, благодушно-любомудрого житья-бытья внезапно сталкиваются с каким-то странным персонажем (однажды это был аж Сергей Курехин, по такому случаю писателем воскрешенный), за спиной у которого, «как птица на рощу, кричит» (ранний Бродский) какая-нибудь столь же странная и загадочная проблема, всякий раз на поверку оказывающаяся сакраментальным вопросом о том, быть человечеству или не быть, или о том, быть России или не быть, что в контексте крусановской прозы полностью синонимично одно другому. Крусановские герои отвечают: «Быть!». Но раз «Быть!», то надо спасать Россию.

А как ее спасать? Традиционным способом, естественно. Но отнюдь не тем, о котором вы, разумеется, подумали. Традиционный способ спасения России в зрелой прозе Крусанова заключается в поездке куда-нибудь в глубь страны (а то и в приграничные районы сопредельных  государств) на двух и более боевых, хотя и подержанных джипах и представляет собой нечто среднее между автомобильным туризмом, компьютерным квестом и крестовым походом. Особенно последнее, если допустить, что очередное освобождение Иерусалима петербургские крестоносцы-фундаменталисты накрепко увязывают с энтомологическими пристрастиями своего предводителя – Павла-Ричарда I  Жуколюбивого. Однако, идет ли речь о том, чтобы спуститься в наглухо запечатанный колодец к самому центру Земли, или о том, чтобы пробить дыру в сердце самой Америки, или о том, чтобы отыграть на разрыв аорты один-единственный самодеятельный спектакль в питерском музее имени Достоевского, - всё всякий раз заканчивается для героев очередного крусановского романа (а значит, и для всей России, а значит, и для всего человечества) очень печально.    

Печально, но не безнадежно. Потому что год-полтора спустя (самое позднее – два года) весь вроде бы сгоревший заживо табун фундаментально петербургских Мерани вновь встает на ноги, заново подкованный и сменивший зимнюю резину на летнюю, трясет гривами, пьет у «борейского» водопоя, заливисто ржет, знакомится с таинственным незнакомцем (в рецензируемом романе того зовут Лысьва) и отправляется спасать мир не раз уже испытанным маршрутом,  презрительно отвергающим назойливые рекомендации любых GPS. Крымская чаровница вновь и вновь подходит к шесту в самом затейливом облачении, чтобы мы приняли ее «на новенького», - и всякий раз, раздевшись, радует глаз давно знакомой, но от того ничуть не менее обольстительной милотой и грацией. Да и ее товарки, ее, так сказать, подтанцовка, скинув бальные платьица и мотоциклетные шлемы и оставшись лишь в шоферских перчатках и «футбольных» трусах на босу ногу, оказываются пусть и в разной степени, но еще вполне боеспособными дядьками. Роман «Ворон белый» - лишнее и вполне удачное тому подтверждение.
Павла Крусанова причисляли (я в том числе) к магическим реалистам. Ну, или более глобально – к мистикам; к  гоголевской традиции петербургской литературы (на эту тему защитил дипломное сочинение наш общий друг Вадим Левенталь). Есть, наконец, и лично-групповая автодефиниция «петербургского фундаментализма», узнаваемо переименованного в рецензируемом романе в «петербургское могущество»… И все же, только прочитав «Ворона белого», я с особой остротой осознал своеобразие творческой манеры, нет, даже не манеры, а творческой философии Крусанова: он у нас писатель не магический и не мистический, а гностический!

В основе его видения мира (и самого себя в мире) дуалистическая раздвоенность всего сущего – раздвоенность прежде всего на быт и бытие, как ни банально это звучит. Своеобразие писателя Крусанова не только и не столько в постоянном противопоставлении одного другому, сколько в том, что буквально всему вокруг него, да и ему самому тоже, да и каждому его (и других) слову и поступку, присущи ОДНОВРЕМЕННО два уровня – бытовой и бытийственный.

А раз так, то Россию можно спасать и в бане (если, конечно, в кране есть вода), можно освобождать Иерусалим или убивать чуть ли не апокалипсического Зверя ради спасения жука-рогача, можно извлекать из гробиков, какими выглядят подчас книги издательства «Амфора» (да и издательства ЭКСМО, в котором вышла рецензируемая книга), похороненных было героев и отправлять их вновь и вновь на все те же поиски приключений и на поиски все тех же приключений. Можно раз за разом выходить на подиум и подкрадываться к шесту закутанной с головы до ног – и, раздевшись догола, до самого гола, оставаться одною и той же, оставаться одной-единственной, - главное, что пока тебе есть что показать людям, они не перестанут на тебя смотреть, тебя вожделеть и тобой любоваться!

Виктор Топоров