Завантажити

Игнатию Сирени в глаза. «Ну что вы хотите, она ж ненормальная», — склабился он.
Я знала (И. В. сам рассказывал мне), все наши педагоги считали, что он позволяет мне слишком уж много. Я знала, услышав, как мы обмениваемся с ним в коридоре задиристыми шутками, сфинксоподобная дама в очках кричала, что лично надает мне по щекам («Это немыслимо. Она же студентка!»).
Но они прощали мне все, потому что прощали ему абсолютно все. Он был любимчиком наших театранес — красавец-мужчина, автор блистательных книг и статей — истинный Бахус, в венке из виноградных ветвей, возвышающийся над ряженой театральной тусовкой.
Я знала, они ревнуют его ко мне. Знала, меня считают его любовницей. Для театрального это было нормально…
Но мы не стали любовниками, я не была в него влюблена, он не был влюблен в меня. И все-таки я была его Василисой Прекрасной. «Ты самая ненормальная из всех», — любил повторять он. А на пятом году сказал: «Поступай в аспирантуру, окончишь, возьму тебя вторым педагогом на курс».
Я не поступила… После полученья диплома я больше не видела И.В. И не звонила ему. Я знала, он не простит мне обиды и вряд ли захочет увидеть меня. Он слишком верил в меня, чтобы увидеть, как лидер его курса превратилась в очередную лягушку-неудачницу.

*****
— Красельникова! — остановила меня литредактор.
Ее ручка утыкалась в растрепанную верстку моей светской хроники. Лицо с брежневскими бровями было серьезным:
— У Мерлин Монро было двенадцать абортов?
— Во всяком случае, про девять я знаю точно, — ответила я ей в тон.
Ручка переместилась.
— Леонардо ди Каприо — полный «ноль» в постели? Ты в этом точно уверена?
— Спросите Марину. Это она сказала. Видимо, знает…
Я вернулась к столу, сунула сумку подмышку и с облегчением нажала на кнопку компьютера. Лишь сделав это, я поняла, что не выключаю, а включаю его.
Компьютер загудел. Я раздраженно смотрела, как зажигается экран — типовое голубое небо и зеленое поле. Я так и не сменила «обои». Мой монитор был просто щитом — я пряталась за ним.
Я не могла писать в этой общежитской комнате, где сидело шесть человек. За три года работы в журнале я окончательно убедилась, что не создана для штата. В пятницу я дожидалась всеобщего ухода, и тупо делала за вечер недельную работу. А в рабочее время сидела за столом, читала журналы, прикольные статьи в Интернете, и размышляла о том, как бессмысленно я каждый день трачу восемь часов своей жизни. Но не уходила. Я не знала, куда мне идти. Я не знала, где моя жизнь станет осмысленной.
«Раз уж включила…» — подумала я.
Стрелочка мышки оживила «конвертик» почты. Почтовый сервер концерна отсеивал спам, и в «приходящих» было одно сообщение — очень короткое:

Чтоб ты сдохла, сука!

Но, ставшая неотъемлемой от «я» мысль о самоубийстве исчезла, как исчезает неприятный привкус во рту.
Внутри меня сидел огромный секрет.

*****
Несколько секунд я стояла на ступеньках высокого офисного здания, наслаждаясь обретенной свободой и борясь с труднопреодолимым желанием вернуться домой. Следовало позвонить Марине утром, соврать про интервью, и никуда не ходить. Так бы я и сделала, если б выпила кофе. А теперь… слишком глупо.
Мне хотелось оказаться дома, открыть холодильник, и сказать Андрею, что я не брошу его — все хорошо!
Мой так и не вызванный мент круглоглазо посмотрел на меня — он больше не сомневался, что имеет дело с законченной шизофреничкой.
«Ты не понимаешь!» — раздраженно дернула я плечом.
Когда дело касалось смерти, никто не понимал меня. Никто, кроме Ануя, Блока, Булгакова, Микеланджело, Гете, Клейста, Цветаевой, чьими высказываниями я исписала когда-то мой творческий дневник. И я давно привыкла, что кроме них меня не понимает никто.
Я сделала шаг…
Вперед?
…к переходу.
Моя жизнь напоминала заевший семафор, подмигивающий желтым зрачком — ждите, ждите, ждите — бесчисленное количество раз.
Мент шел за мной, неотделимый от сознанья, разбухшего от неразгаданной смерти. Машины на проспекте Победы застыли в пробке. Лето раздело женщин почти донага. Но труп Андрея в моем холодильнике делал этот мир нереальным.
Творческий дневник нас заставлял вести тот же И.В. «Вы будете отбиваться от меня, но я все равно буду настаивать. В дальнейшем это вам пригодится для работы, поверьте мне на слово», — сказал он на первой не сорванной лекции. Я поверила и спросила: «А если кто-то уже ведет дневник, вести теперь два? Один любовный, второй — искусствоведческий?». И, получив высочайшее разрешение их совмещать, торжественно возвела свой дневник в ранг «творческого».
Я была единственной, кто вел «творческий дневник» все пять лет, и уж, конечно, единственной, кто вел его до сих пор. Я была единственной, кто чувствовал себя на лекциях шефа как рыба в воде… На нашем курсе собралось семь девочек — от семнадцати до

читати