Есть литературный анекдот, который я слышал от стиховеда Александра Морозова, а тот от одного из действующих лиц — Н.И. Харджиева. Году примерно в тридцать седьмом Харджиев столкнулся у издательской кассы с писателем Павленко. Н.И. получал свои немногие рубли, кажется, за внутреннюю рецензию, Павленко — тысячи за очередной роман. Писатель поинтересовался, над чем сейчас работает Харджиев. Тот ответил, что занимается Хлебниковым. «Кем-кем?» — захохотал Павленко и, не попрощавшись, но продолжая хохотать, двинулся к выходу.
«Не могу понять, Александр Анатольевич, — спрашивал Харджиев Морозова, — чему же он так смеялся? Вы, случайно, не знаете?»

Я как-то очень ясно вижу эту сцену. Мне представляется, что писатель даже отмахивался обеими руками (с зажатыми в них сотенными) от уморительного недоумка с литературной свалки. Слышу искренний, победительный хохот этой твари.

И слышу все отчетливее.

Петр Павленко, если кто не знает, — советский литератор, чей отзыв на стихи Мандельштама, направленный в НКВД в 1938 году, сыграл свою роль в ужасной кончине поэта. Поэтому здесь уместно привести слова самого О.М.: «Я чувствую почти физически нечистый козлиный дух, идущий от врагов слова».

Беда в том, что и эти авторы чувствовать умеют, и нюх у них на зависть остальным, да и антипатия взаимна. Это вообще разные литературы и противоположные профессии. Впрочем, что это я? — смотрите «Четвертую прозу».

Твардовский говорил, что советские писатели писать не умеют, но им это и не нужно. Слово «советские» пора вычеркивать. Новые беллетристы живут в особом писательском раю — до разделения добра и зла. Писать они не умеют, но то ли не подозревают об этом, то ли писать плохо считается у них вроде доблести и молодечества. Во всяком случае, совсем не стыдно.

Но как бы плохо вы ни писали, всегда найдется тот, кто напишет еще хуже. И тиражи у него будут еще больше. Естественного предела здесь, похоже, нет.

Вот еще одна цитата: «Физиология чтения еще никем не изучена» (О. Мандельштам). Не изучена настолько, что не всегда есть ответ на самые элементарные вопросы, возникающие по ходу чтения. Например, такой: зачем я это читаю — трачу свое время?

В советские времена, когда слово «читатель» существовало только во множественном числе, все читали какую-то одну книгу. Теперь читают несколько. Обычно ругают, но ждут следующей книги того же автора. Зачем? Чтобы снова отругать, да похлеще?

Писатели, поставщики книжного товара, кажутся мне дикарями: они оскорбляют людей, не замечая этого. Их продукция говорит читателю: «купи меня, как я тебя»; полагает, что она меня купила, и совсем не задорого. Ужасно, что читатели уже не замечают оскорблений, и сама способность читать плохие книги распространяется наподобие эпидемии.

Я не верю в озоновые дыры культуры, но все чаще кажется, что слог стенгазеты завершает свое победное шествие по стране. Поразительные книги еще выходят, но их уже не очень-то могут прочесть: соответствующие способности атрофировались, и усилие понимания отзывается в сознании болезненно и враждебно.

В этой враждебности к текстовой сложности, на мой взгляд, очень много испуга, страха. Здесь презрением прикрывает себя что-то другое. От сложности голова идет кругом, а мы, нормальные люди, хотим спокойно смотреть в одну точку. Возможно, нам нужны сейчас не произведения, а свидетельские показания, потому и вызывает раздражение всякая сложносочиненность. К чему это? Почему не доложить ясно и без вычур? Сочинение на тему «Как я провел лето в горячей точке» — вот наша литература.

А что же проза? «Жалко же. Такая была дорогая».

Мне, признаюсь, трудно прочесть что-то претендующее на художественность, но художеством не являющееся. Трудно именно физически, физиологически . Письмо не справилось со своей основной задачей, и это видно сразу, с первой страницы. Ты открываешь книгу, а она рявкает на тебя и пытается укусить. Нет, это не укус ангела. Понятно, что такая книга закрывается сама собой, чтобы не открыться уже никогда.

Но случается, что закрыть книгу не удается: она открылась так, как открывается правда — сразу и окончательно. Там что-то происходит, и ты становишься участником этих событий. У каждой фразы есть дополнительный запас энергии, она и по прочтении продолжает разворачиваться, передавая ритмическую память о себе твоему дальнейшему существованию.

«Случалось ли вам видеть, как между строк некоторых книг стайкой проносятся ласточки, целые строки порывистых острокрылых ласточек? Читать следует полет этих птиц…» (Бруно Шульц). Пусть таких книг немного, но право же, только их и стоит читать. Друзья, не читайте другие, время — дорого.

Михаил Айзенберг