Re: цензії

Эволюцию поэтики Кабанова можно проследить по названиям его книг. В 2002 году это традиционная «Ласточка» — словесные эксперименты ещё под спудом. В 2003-м — каламбурная «Айловьюга», название которой уже звучит как декларация творческого метода. В «Аблаках под землёй» (2007) привычные игры с буквами дополняются изощрённой игрой со смыслами. В 2009-м, согласно весёлым правилам этой игры, приснопамятный Сагайдачный превращён из гетмана в бэтмена.

Заглавное стихотворение не просто открывает сборник, но для пущей отдельности набрано курсивом. Голливудско-запорожский герой разъезжает на байке, «презирает премии, медали, сёрбает вискарь», обладает властью над олигархами, банками и борделями, принимает в жертву девственниц. Официальная украинская идеология с её странным сочетанием европейской ориентации и идеализации казацкого варварства в описании Кабанова приобретает апокалипсические черты. Гетман-бэтмен — этакий демон, вырвавшийся из повиновения и диктующий создателям собственную волю.

Лирики, которую можно назвать гражданской, у Кабанова немного. В то же время не случайно его визитной карточкой стало переходящее из книги в книгу стихотворение «Мосты», в котором положение «русского поэта и украинского гражданина», как настойчиво рекомендует себя Кабанов, определено с последней прямотой и трагичностью: «Лишённый глухоты и слепоты, /я шёпотом выращивал мосты /меж двух отчизн, которым я не нужен». В том же тексте не менее отчётливо провозглашено авторское кредо: «Я изучаю смысл родимых сфер, / пусть зрение моё — в один Гомер, /пускай мой слух — всего в один Бетховен».

Надо заметить, количество Гомеров и Бетховенов в зрении и слухе Кабанова постоянно растёт. Он всегда был чуток к слову и не чужд лингвистических парадоксов, но в последние годы этот приём стал его фирменной фишкой. В новой книге целые россыпи неожиданных смысловых сопряжений. «Ребёнок.ua» превращает доменное имя в детский плач. В «многорукой вишне» заводится призрак индуизма. В «долговом ямбе» из суровой прозы жизни проступает миссия поэта.

К вышеназванным добавлены прочие чувства — у Кабанова они нередко перетекают одно в другое. «Длинная хрупкая тьма в дырочках от свирели, / запах свежих опилок и снова плач» — в этих двух строчках задействовано и зрение, и слух, и осязание, и обоняние (если бы кто хотел поэта несправедливо обидеть, то сказал бы, что не хватает только вкуса, но мы так не скажем). Порой образ создаётся посредством буквального прочтения идиом: «Не играют сапоги в гармошку, /просто в стельку пьяные стоят». Некоторые сложносочинённые метафоры просто ошеломляюще хороши: «Затягиваясь будущим и прошлым, покашливает время при ходьбе».

Поэтическая манера Кабанова во многом соответствует принципам полисемантики, описанным двадцать лет назад Владимиром Строчковым и Александром Левиным. Интересно, что сам Кабанов до недавних пор с этой концепцией знаком не был.

Юрий Володарский

* * *

Критика:

Анастасия Ермакова («Знамя»):
«Кабанов — весёлый виртуоз, его герой — трагический шут, каламбурящий, играющий словами и звуками, выстраивая неожиданные бытийные связи, выращивая внутри себя «недозревшее слово», нагружая его метафизическими смыслами; видя и слыша неявное, несмотря на то, что «пусть зрение моё — в один Гомер, / пускай мой слух — всего в один Бетховен…» и имеющий право под видом шутки говорить пронзительно и искренне… Словесная палитра Кабанова яркая, цветная, пейзаж чувствен и зрим, образы дерзки и точны, а звук и смысл так тесно переплетаются, что стихотворение будто пишется само…»

Андрей Коровин («НГ Ex Libris»):
«Александр Кабанов — художник, рисующий яркими густыми мазками, из одних его образов фонетически логично вырастают другие, он — скорее художник импрессионизма».

Блогеры:

Леонид Соколов (ste-pan.livejournal.com):
«Языковые и смысловые сближения, переходы слов и понятий, переозвучка, пересложение звукорядов и всего авторского словаря — от «собачего лайка» и гетмана Сагайдачного («бэтмен Сагайдачный») до нашего родного Даля («матерный словарь Сальвадора Даля»). И здесь начинается рождение смыслов — оказывается, это не смешная игра в солдатики/словарики, а авторское свидетельство необратимых сдвигов в постсоветском сознании.

Это стихи — языковые стычки, сшибки, вызывающие внутренние травмы и психические расстройства. Но это скорбь и боль, разлитые не в подворотне и не в палате больницы на шестнадцать коек без бинтов и йода, это радение в опустевшей, но чистой хате с руинами поодаль, заросшими, правда, «поебень-травой».

Это очень чистые, мытые стихи почти без шелухи. И этот идущий из глубины медовый звук открывает в этих пересложениях новую, современную реальность».