Re: цензії

Потери ушедшего года перевешивают достижения. Да и достижения производят впечатление необязательных: надо было что-то (кого-то) выбрать в премиальных сюжетах, перечислить в лауреатах — вот и выбрали, и перечислили. А могли бы и наоборот, и мало бы что по сути изменилось в представлениях о литературной реальности. Вместо Чижовой объявили бы Сенчина. Или Катишонок. Вместо Юзефовича — Терехова (поменяли бы местами). Или Б. Хазанова. Да, иногда хочется понегодовать и возмутиться, но здесь — не пришлось бы. Все равно — для нас, разумеется, не для лауреатов. Получается, что важно для лауреата, не важно для публики. На тиражи не влияет. Послевкусие от этих выборов и перечислений вроде бы даже и нормальное, но радости от переживания итогов — и тем более праздничного настроения по этим поводам (кроме, естественно, тех, кто удостоен) — не наблюдается.

А наблюдается вот что — резкий спад эмоциональной температуры. Сильные литературные чувства проявлены были только по самым печальным случаям — уходов из жизни. Все меньше адреналина в литературной крови — все больше равнодушия. Типа «ну и пусть», «ну их», «да отстаньте со своим “Букером” (“Нацбестом”, “Большой книгой” и т.д.)». Все труднее со вставанием. Даже если публика встает — она следует все-таки ритуалу уважения старших, а не горячему внутреннему желанию.

Ровность, рутинность, отсутствие всплесков, равнодушие — свидетельство отсутствия события. (События могут быть двух родов, положительные и отрицательные — типа «как вы могли».) А ведь при таком количестве теперь, увы, вакантных литературных мест нам нужны события прежде всего — ведь именно событие возводит в силу новое литературное имя.

Чуть в сторону. Две ситуации, обнаружившие хорошо забытое старое в отношениях «литература и власть». Оказалось, что тандем не то чтобы читает, но по крайней мере знает о существовании книг, писателей и их щепетильных проблем. Головокружительное сочетание Пелевина с Ремарком радует не меньше, чем присуждение литпремий им. В.В. Путина (премий, о которых было сказано премьер-министром после встречи с писателями 7 октября 2009 года) участникам встречи В. Распутину и А. Кабакову. Дело хорошее, да и за выбором далеко ходить не пришлось. В премиально-правительственный список затесался еще советский стихотворец В. Фирсов — трудно предположить, с чьей подачи. Но он как-то уравновесил ситуацию: стал третьим. А то совсем уж это выглядело бы по-советски, по-литгазетовски незабвенных 70-х: на одного патриота один еврей.

Литературными похоронами по наивысшему государственному разряду стали похороны Сергея Михалкова. Как бы не посильнее солженицынских (2008 года). Похороны четко обозначили государственное представление о литературных приоритетах, о нравственном и прекрасном. О гражданине.

Да и строка Михалкова золотом по мрамору, возникшая в вестибюле станции метро «Курская» как «мене, текел, фарес» — не просто символ, а стихи года.

После этого все дискуссии о Сталине и сталинизме в нашем виртуальном обществе выглядят постановочными — какими, впрочем, и являются на самом деле.

Но были все-таки у нас и литературные праздники (несмотря на царящее уныние) — и летний книжный фестиваль, и ярмарка non-fiction . Без них было бы совсем грустно. Почтение тем, кто. Несмотря ни на что. Делает, проводит, организует; достает средства, приглашает. Небездействующим в литературном отечестве, а оно гораздо больше России. И здесь среди потерь года следует назвать Ольгу Борисовну Маркову — организатора литературных встреч и дискуссий в Алма-Ате, учредительницу русскоязычного журнала «Аполлинарий» и фонда «Мусагет»: с ее уходом уровень русской литературной жизни в Казахстане, предполагаю, резко понизится.

Конечно, здесь возникает острая проблема — графомании, или, мягче говоря, литературного дилетантизма. Но специально для тех, кто Достоевского не читал или прочел в детстве, а потом забыл: ведь и Макар Девушкин («Бедные люди», первое из сочинений Ф.М.) ходит-таки в литературный кружок, который ведет некто Ратазяев. И с восторгом описывает Вареньке Доброселовой эти их ратазяевские собрания — с чтениями и разбором. Да и большинство персонажей романов Достоевского — то ли графоманы, то ли дилетанты. В общем, сочинители.

Закрывать клубы (и фестивали, число которых умножается в геометрической прогрессии) из-за нашествия графоманов? Так они сами открывают, никого не спрашивая, свои собственные клубы, фестивали, свои журналы (литературные). Что в такой ситуации делать?

Возникает четкое ощущение, что волна графомании превращается в агрессивное цунами. Ни для кого не секрет, что за свои деньги издаются книги в бывших престижных сериях; представляю себе том, вышедший уже и в серии «Библиотека поэта» — почему нет? Границы размыты, критериев нет — известные личности просто нанимаются в качестве членов проплаченных (так или иначе) жюри. И — понеслось… А дальше всё как в сказке Пушкина: старуха уже не хочет быть столбовою дворянкой — хочет, чтобы объявили царицей. И стучит эдак пальчиками по столу: что ж меня не печатают в известном журнале? Сначала обо мне аннотация, потом обо мне рецензия, а потом и сам полуграфоманский текст. А в справке об авторе полная грудь наград — и лауреат, и номиналист (?!), и, главное, редактор. То есть человек, который может напечатать других. Человек сам кует свое литературное счастье, сам дарит себе бумажные цветы. И это всё — явления последнего времени, расцветшие в кризисный год. Когда журнал Русская жизнь» пополнил список моих утрат.

Весьма помогают тому и все наши литературные газеты (вместе), потому что в своей информации (поступившее от… — см. выше) они всех участников событий печатно перечисляют. Кто — король, кто — королева. И даже помещают фотографии.
Раньше была такая забава, новогодняя игра — устав от застолья, раскрыть писательский справочник в любом месте и угадывать, кто таков и что написал.

Теперь для этого вслух читаем газеты.

Не смешно.