Страшно и странно писать о посмертной книге. Тем более что она внешне почти не отличается от прижизненных. Новые книги Елены Шварц начиная с середины 1990-х выходили в издательстве «Пушкинский фонд». Выход каждой из них был актом расширения поэтики, в основе своей заданной еще тридцать — сорок лет назад. У дерева появлялась новая ветвь — или новый слой листвы, нового цвета, новой формы. Был момент, когда мне показалось, что этого больше не происходит. Это было, когда создавались стихи, вошедшие в книгу «Трость скорописца» (2004). Сейчас, перечитывая эту книгу, я думаю, что в те годы устал скорее мой воспринимающий аппарат. Впрочем, если в какой-то момент кризис и начинался, в следующей книге, «Вино седьмого года» (2007), он был преодолен. Весь огромный лирический аппарат (как ни кощунственно звучит это словосочетание) Шварц остался с нею до конца: и умение мгновенно выстраивать изощреннейшие образные «деревья», и исключительно гибкая и многослойная интонация, и уникальное ритмическое чувство, и дерзость, граничащая с высокой дикостью. Осталось и другое: внутренняя молодость, позволявшая рождать полноценные стихотворения десятками, создававшая потребность в их воплощении.

Но вот в самом начале 2008 года появляются строки, несущие в себе совершенно иной опыт:

Вдруг зеркало по мне скользнуло,
Чуть издеваясь, чуть казня -
Придурковатая старуха
Взглянула косо на меня.
Я часто в зеркалах менялась,
Но узнавала. А теперь...
Я б удивилась даже меньше,
Когда б оттуда прыгнул зверь.

Стихотворение - первая часть диптиха «Вести из старости». Вторая половина заканчивается словами: «...И синица спела: больше жить не надо». Мандельштам смеялся над символистскими Иванами Ивановичами, предсмертно живущими. Но Шварц никогда не боялась признаваться в том, насколько близко к границе между нашим миром и миром мертвых проходит существование поэта. Причем это соседство само по себе если и страшно, то не мучительно; в своей привычности оно даже порождало особый причудливый юмор. Отзвуки этого юмора есть даже в посмертной книге:

Мы - перелётные птицы с этого света на тот.
(Тот - по-немецки так грубо - tot.)

Совсем другое дело старость. Этот мотив впервые возник в юношеском стихотворении про княгиню Дашкову - там старость воплощает инфантильную мечту о житейской вседозволенности и безответственности, которая есть лишь проекция «в мир трех измерений» юродивой, ангельской и звериной свободы. Сорок лет спустя призрак «придурковатой старухи», княгини Дашковой, зверя-ангела-младенца, мелькнул в зеркале, и это оказалось так страшно, что поэт готов выбрать смерть. Готов, но все же:

Не предаст меня тело коварное -
Это скопище скрупулов бранное,
Это атомов стадо лукавое,
Это правильных бредов собрание,
Поболит-поболит и опомнится...

Это выбор жизни, той мужественной, творческой, трудовой, аскетической жизни, которую Шварц вела в последние полтора-два отпущенных ей десятилетия. Выбор уже на краю смертельной болезни. Что угодно, только не безответственность, не придурковатость. Тончайшая работа-игра с инфантильным и наивным сознанием и языком всегда сочеталась у Елены Шварц с по-взрослому точным и острым пониманием реальности (что, в свою очередь, естественно вполне сочеталось с житейской непрактичностью и ранимостью - речь не об этом). А те, кто хоть раз видел ее в последнюю осень, помнят, какой внутренне собранной, ясной, помолодевшей была она тогда.

Очень интересно, как это сказывается на стихах. Тексты середины и второй половины 2009 года заметно отличаются от того, что писалось в предыдущие полтора года. Дело здесь, конечно, и в волнах, проходящих через сознание любого поэта и периодически то усиливающих, то ослабляющих его лирическую энергию; и во внешних обстоятельствах, отвлекавших от поэзии (таких, как работа над биографией Габриэля д´Аннунцио), которые к середине 2009-го исчезли. Но, думается, это была и реакция на роковой диагноз. На то, что вести из старости значили, оказывается, совсем не то, за что их принимали...

Так или иначе, голос концентрируется, в нем появляется молодое дыхание, молодая острота.

На том берегу мы когда-то жили...
(Отчуждайся, прошлая, отчуждайся, жизнь)
Я смотрю в Невы борцовские прожилы
И на угольные угриные баржи.

Я у окна лежала, и внезапно
Взяла каталку сильная вода.
Я в ней как будто Ромул утопала,
А вместо Рема ёрзала беда.

И влекло меня и крутило
У моста на Фонтанке и Мойке
Выходите встречать, египтянки,
Наклоняйтесь ко мне, портомойки!

К какому-нибудь брегу принесёт
И руки нежные откинут одеяльце
И зеркало к губам мне поднесут
И в нём я нового увижу постояльца.

Образы - как это всегда бывает в настоящих стихах - рождают новые ассоциации, не всегда предусмотренные автором. Говоря о стирающей белье египетской царевне, «портомойке», подобравшей корзину с младенцем Моисеем, Шварц не помнила (по собственному признанию), что так же, «портомоей», с лукавым смирением именовала себя Екатерина, уже законная супруга Петра Великого. В любом случае, плавание по мифологическим пространствам заканчивается встречей все с тем же страшным собеседником - зеркалом, которое показывает человеку теперь не его собственную старость (старости в этом мире у Елены Шварц не было, и осенью 2009-го она уже знала, что ее не будет), а, например, инобытие или новую инкарнацию души.

Но путь к встрече с этим собеседником проходит через боль и страх. И Шварц в нескольких стихотворениях - самых последних - делает то, чего никто, кажется, не делал в русской поэзии, а делали, может быть, лишь английские метафизики XVII века: подвергает само предсмертное страдание метафизической рефлексии.

Бывает болен Бог? Он ведь боль.
А ей не больно. И меня уволь.

И, наконец:

Как флорентийский дюк,
Отравленный коварно,
Я угасаю. Дух,
Мечась по клетке тварной,
Уже почти вовне,
Уже почти снаружи,
Глаза туманятся, мерцая,
Смотрят вчуже.

Это написано 10 января 2010 года. Кажется, это последнее стихотворение Елены Шварц. Есть еще L´esprit de Venise, стихотворение, датированное в книге 1 марта этого года, но это явно ошибочная дата: за десять дней до кончины Шварц вряд ли могла его написать. Но так или иначе, болящему духу, покидающему «тварную клетку», виделись страшные италианские сны - не Венеция, так Флоренция. Что это значит? Не знаю.

Правильно ли сделал издатель, завершив книгу статьей Ольги Седаковой - одним из множества итоговых текстов о поэзии Шварц, появившихся после ее кончины? Трудно сказать. Особых откровений статья Седаковой не содержит, но не содержит и неправды. Да, Елена Шварц «знала себя поэтом, и никем иным, и говорила как поэт, то есть как власть имеющий, а не как "исполняющий обязанности поэта"». Да, ей «интересны люди, находящиеся в постоянной связи с пятым измерением: пифии, сивиллы, библейские пророки, святые, юродивые, алхимики, монахи всех конфессий, даосы, хасиды и фиваидские пустынники» (только слово «интересны» в этой фразе коробит). И, конечно, на фоне, к примеру, недавних заметок Елены Игнатовой ‒ которая, проявляя поразительную глухоту не только к внутреннему, но и к прямому, словарному смыслу слов и столь же удивительные торопливость суждений и поверхностность сведений, обвинила умершего поэта едва ли не в сатанизме ‒ обычные благородство и доброжелательность приходится ценить. (У гроба Бродского тоже звучали голоса маленьких благочестивых Сальери, но там дальше разговоров о «бездуховности» дело не заходило.)

В одном хочется с Седаковой поспорить ‒ в том, что рубеж 1960‒1970-х был неблагоприятным временем для раннего обретения поэтом самостоятельности. «Обэриуты и Серебряный век, но и классика, и древность открывались нам как последняя новость... И среди этих неожиданных, сильных, властных манер не впасть в ученичество, в подражательство - это было почти невозможно». Дело даже не в том, что описанная ситуация восприятия прошлого культуры «как самой последней новости» в большей мере, по свидетельствам современников той эпохи, характерна для рубежа 50‒60-х - к концу второго послесталинского десятилетия это уже шло на убыль. Но в любом случае, мешало все это или помогало формированию собственного голоса? Думается, скорее помогало. Стать в 1970 году простым подражателем Данте, Тютчева или даже Мандельштама было вряд ли возможно: иная культурно-языковая ситуация, иной эон. Наоборот, пытаясь повторить уже сказанное на языке своего времени, поэт поневоле набредал на собственную ноту. Порабощает скорее влияние старших современников. Это в 1990-е годы стало общедоступным квалифицированное эпигонство - объектом которого были Бродский, Шварц и многие другие, вплоть до той же Седаковой, - и соблазн этого эпигонства стал мешать молодым. А эпоха, когда перечисленные поэты дебютировали, была все-таки великой и счастливой.

Сегодня мы окончательно прощаемся с этой эпохой, хороня ее крупнейших, первоклассных мастеров. Елена Шварц, самый из этих мастеров сложившийся, реализовавший себя (и очень большую цену заплативший за эту реализацию), преподала нам последний урок - свободы, мужества, творческого дыхания на краю кончины. Не пропустим его, не будем двоечниками.

Елена Шварц. Перелетная птица. Последние стихи. 2007-2010. - СПб.: Пушкинский фонд, 2011

Валерий Шубинский