Завантажити

и вооружения, достаточно исправных, чтобы ехать и стрелять.
Ему повезло: совсем рядом с горисполкомом он неожиданно наткнулся на отличную длинноствольную 122-миллиметровую пушку. Это уже было что-то. Такая штуковина давала великолепную возможность набрать отдельное подразделение и неплохо повоевать.
– Э, мужики, чья пушка? – спросил Андрей, приблизившись к орудию и положив руку на ствол.
Никто из находившихся поблизости вояк не заявил на это крупнокалиберное страшилище своих прав собственности. Пушка явно была бесхозная.
– Отлично, значит будет моя, – подвел Андрей черту под опросом общественного мнения, уселся на станину и закурил.
Другой на его месте немедленно бросился бы искать обслугу, боеприпасы, то, се, пятое, десятое... Но Андрей был слишком спокоен и обстоятелен, чтобы попусту суетиться. А кроме того он был убежденным фаталистом и твердо знал: то, что должно произойти, непременно произойдет, будешь ты при этом метать икру, или нет.
Поэтому он просто сидел на станине, щурился на ясное солнышко и дымил своей сигаретой, пока к нему не подскочил нервный и наэлектризованный гражданский из рабочего комитета города.
– Чья пушка, казак? – торопливо спросил гражданский, притоптывая на месте от нетерпения.
– Моя пушка, – степенно ответил Андрей, гордый приятным ощущением артиллерийского лэндлорда.
– Ну, пушка – дело славное, – затараторил гражданский. – Пушка – дело хорошее и в уличной войне очень нужное... Но только пушка воевать должна, верно?
– Не готовы мы воевать... – сказал Андрей, имея в виду себя и пушку.
– Не готовы? А почему? Некомплект? Так ты только скажи, что тебе к ней нужно, казак... – закивал гражданский. – А мы тебе это мигом организуем...
– Боеприпасы нужны... на сто двадцать два миллиметра... И оптика... а то, вишь, родную кто-то скрутил...
– А обслуга?
– Обслуга – мои проблемы, – небрежно бросил Андрей. – Будет обслуга. Ты, главное, боеприпасы и оптику обеспечь... – и негромко добавил: – А то ведь самому здесь сидеть, дурак-дураком, совсем неохота...
Оптики для пушки так и не нашлось, но зато через час темно-зеленый бортовой «ЗИЛ» с разодранным в клочья тентом привез Андрею несколько ящиков со снарядами.
Теперь надо было искать обслугу. Андрей так и сделал: постелил на снарядные ящики бушлат, прилег на эту импровизированную постель и преспокойнейшим образом заснул.
Через какое-то время его разбудил незнакомый мужичок в камуфляже и казачьей фуражке набекрень.
– Здорово, браток, – кивнул мужичок. – Чья пушка?
– Моя, – пробормотал, садясь, Андрей.
– И снаряды – твои?
– А то чьи же?.. А чего?
– Обслуга нужна? – деловито спросил мужичок, поглядывая то на пушку, то на ящики, то на заспанную физиономию Андрея.
– Нужна.
– Возьмешь меня?.. А то, бляха, потерял свою сотню, так вот теперь шляюсь без толку,..
– Возьму, – ответил Андрей.–Только ты того, браток, я сосну еще малехо, а ты, если кто в обслугу станет проситься, разбуди. Добро?
– Занехер делать, – с готовностью кивнул мужичок. – Спи, пока можно...
Таким вот образом Андрей в течение трех часов набрал себе одиннадцать человек обслуги и после этого счел, что уже вполне можно переходить к активным боевым действиям.
Двенадцатым членом этой команды оказался Миха. Точно так же, как и Андрей, он во время утреннего наступления отстал от своих и бестолку шатался вокруг горисполкома, пока, в конце концов, не наткнулся на Андрея, пушку, ящики и вояк обслуги. Надо ли говорить, что он немедленно присоединился ко вновь сформированному артиллерийскому подразделению?

Когда в Приднестровье началась война, Ромке только-только исполнилось шестнадцать лет. Еще в апреле он бросил школу, родителей й уехал из Москвы в Тирасполь – воевать. Сейчас, в Бендерах, он был бойцом во взводе республиканской гвардии.
Их взвод занимал позиции в общежитии на улице Мичурина, неподалеку от магазина «Южный». Чуть в стороне, ближе к магазину, находились окопы фарладанских волонтеров (Фарладаны – населенный пункт в Молдове). Волонтеры атаковали мало и неохотно, может, потому, что не имели большого наступательного потенциала, а может, просто боялись или не хотели. Как бы то ни было, этот участок линии фронта оказался одним из самых спокойных в Бендерах.
Свободного времени у Ромки было достаточно, и он любил, забравшись на плоскую крышу общежития, сидеть у бортика, смотреть по сторонам и думать.
Он думал о том, какой странный мягкий звук издает пуля, входя в человеческую плоть, о том, как тоскливо бывает, когда пуля из твоего автомата попадает в безликое тело в румынском камуфляже, холодно и плохо, словно частичка тебя, словно живой, кровоточащий кусочек твоей души впивается в чужое тело и остается в нем, мертвом, пустом, уродливом, навсегда. Сколько же надо выпустить пуль, сколько надо разбросать по улицам обрывков своей души, – много ли? мало ли? – чтобы самому остаться лежать на

читати