Такое, во всяком случае, у меня сложилось впечатление  по нескольким нашим телефонным разговорам и обмену письмами. Вживую я его никогда не видел. 
Помню, как я попросил Бориса Стругацкого – чуть ли не первого -  подписать письмо деятелей культуры в защиту Светланы Бахминой. Он сказал: «Ничего из этого не выйдет. Это  государство челюстей не разжимает. Но подпишу, конечно, как не подписать?» И переспросил: «Сколько-сколько вы рассчитываете собрать в интернете подписей? Двадцать тысяч? Никогда и ни за что. Уж поверьте мне, я прожил здесь всю жизнь. Здесь всем на всё наплевать». А потом,  когда собралось сто тысяч подписей, удивлялся и радовался. 
Такая же история произошла, когда затевалась переписка  писателей с Михаилом Ходорковским. Глубокий скепсис – и никаких сомнений, участвовать или нет. 
Я, как все в моем поколении, вырос на книжках Стругацких. Плюс к тому еще и учился мастерству на японских переводах Аркадия Натановича – он был лучшим в цехе.

Когда умирает кто-то из своих – из тех, кто занимал важное место в моей жизни, у меня кроме естественной горечи все время возникает еще какое-то глубоко спрятанное чувство, которое я все не мог себе растолковать. А сейчас вдруг понял. 
Моих людей  там становится всё больше.



Вечной памяти не бывает, но бывает память долгая и добрая. Это как раз про Бориса Натановича.