Леонид Юзефович (2001); Александр Проханов (2002); Гаррос-Евдокимов (2003); Виктор Пелевин (2004); Михаил Шишкин (2005); Дмитрий Быков (2006); Илья Бояшов (2007); Захар Прилепин (2008); Андрей Геласимов (2009).

Так уж совпало, что, пока готовилась эта колонка, в «НГ» появился материал Михаила Бойко «Если бы я был Виктором Топоровым», приглашающий к спору, который, строго говоря, спором не является. Я максималист — и хотя бы поэтому максимализм Михаила Бойко мне мил; в конце концов, на всякого литературного Робеспьера находится свой «бешеный» Жак Ру.  

А всё дело в том, что стартовал десятый, юбилейный сезон литературной премии «Национальный бестселлер». С каждым годом премиальный цикл «Нацбеста» становится всё динамичнее: с семи месяцев в 2001 году он сократился до нынешних неполных четырёх.

Постепенно меняются и правила игры — отчасти под давлением внешних обстоятельств, отчасти по мере осознания организаторами и нерядовыми участниками процесса его внутренних закономерностей, которые, в свою очередь, тоже не остаются константами.

Незыблемо соблюдается лишь одно: правомерность окончательного результата всякий раз обеспечивается неукоснительным исполнением заранее объявленной и прозрачной на всех этапах процедуры.

Сколь важен именно этот принцип, только что доказала — причём от противного — впервые присуждённая литературная премия «НОС» (что расшифровывается то ли как «новая словесность», то ли как «новая социальность»).

Интересно задуманная и, в частности, многое вобравшая в себя из нацбестовской практики (например, публичные дебаты членов жюри с оппонентами; в «Нацбесте» роль оппонента берёт на себя неизменный ведущий Артемий Троицкий), новая премия сформировала оригинальный и многообещающий шорт-лист. Более того, не промахнулась и с именем победителя, а точнее победительницы. Таковой стала Лена Элтанг с романом «Каменные клёны».

Однако процедура спонтанного выявления лауреата была на глазах у недоумевающей публики изменена, чтобы не сказать подменена: двойка произведений, вышедших в суперфинал, внезапно превратилась в тройку (третьей «подключили» как раз будущую победительницу), а вместо заранее объявленного открытого голосования почтенное жюри провело тайное.

Так никому и не объяснив, зачем же это нужно — высказываться о финалистах открыто, а голосовать за них тайно, притом что публично оглашённое и тайное мнение разошлись чуть ли не с точностью до прямо противоположного!

Здесь могут быть два объяснения, но оба хуже.

То ли жюри в самый последний момент уступило диктату кураторов премии (тут поневоле вспоминается высказывание одного из бывших спонсоров другой и куда более традиционной премии: «Или лауреатом «Русского Букера» будет Г., или «Русского Букера» больше не будет!»), то ли публичные дебаты и вся процедура присуждения премии имели имитационный характер.

Успеха Лены Элтанг ни то ни другое, разумеется, не умаляет, но в обоих вариантах оказывается подорван искомый авторитет самой премии, причём на самом старте. Конечно, своя рука владыка, но без серьёзных корректив здесь, по-моему, не обойтись.

Возвращаясь к отмечающему десятилетие «Нацбесту», отмечу несколько наиболее значительных перемен и попробую объяснить (или, если угодно, обосновать) их постепенное привнесение.

Во-первых, с самого начала не заработало несколько опрометчиво провозглашённое правило: оргкомитет премии в кратчайшие сроки переиздаёт победившую книгу или издаёт победившую рукопись пятидесятитысячным тиражом (в мягкой обложке и, соответственно, по щадящей цене).

Реализация этого проекта предусматривала готовность издателей книги-лауреата пойти на дальнейшее сотрудничество с оргкомитетом премии, за что им, кстати, причиталась отдельная денежная компенсация из премиального фонда.

Однако ни «Вагриус», ни Ad Marginem, ни «Лимбус Пресс» (их книги победили соответственно в трёх первых премиальных циклах) подобной готовности не проявили, единодушно предпочтя вместо этого собственные допечатки резко подскочивших в популярности «Князя ветра», «Господина Гексогена» и «(голово)ломки». А уж об очередной книге четвёртого лауреата «Нацбеста» — им стал Виктор Пелевин — и заводить разговор на эту тему было бы смешно.

Непросто сложилось и с рукописями. Достаточно быстро выяснилось, что свободные рукописи не только не становятся лауреатами, но и не доходят хотя бы до шорт-листа (ни одного подобного случая за все годы зафиксировано не было).

Как правило, под видом рукописей на премию номинировали вёрстки уже находящихся в редподготовке книг, а с ними возникала та же морока, что и с уже вышедшими книгами.

Против премиальной пятидесятитысячной допечатки работали ещё два обстоятельства:

1) неизменно нараставшая на протяжении нулевых годов мода на отечественную литературу, заставлявшая издателей расхватывать всё мало-мальски стоящее буквально не глядя (пишу об этом в прошедшем времени, потому что сейчас ситуация, увы, кардинально изменилась);

2) перманентное расслоение писательской массы на «бренды» со стартовым тиражом в сотню тысяч экземпляров и более, с одной стороны, и просто писателей (в том числе замечательных), книги которых выходят начальным тиражом в 2—5 тыс. экземпляров и даже в случае премиального успеха подскакивают разве что до 15—20 тысяч.

Одним словом, сама эта идея (успешная реализация которой, по замыслу организаторов, должна была, наряду с прочим, через пару-тройку лет вывести «Нацбест» на финансовую независимость) оказалась мертворождённой. Увы.

Во-вторых, опыт показал, что значение денежной награды, причитающейся победителю и до самых недавних пор причитавшейся остальным участникам шорт-листа, было организаторами несколько переоценено (особенно с оглядкой на инфляцию — как рублёвую, так и долларовую, — имевшую место на протяжении всех 2000-х) по сравнению с пятнадцатью минутами славы и прочими как моральными, так и опосредованно материальными выгодами, в обязательном порядке поджидающими лауреата премии и, как правило, большинство финалистов.

Среди упомянутых опосредованных материальных выгод рост числа продаж (и, соответственно, тиражей), заинтересованное внимание зарубежных издательств и куда более заманчивые, чем прежде, условия договоров на новые книги и перепечатку старых.

Именно «Нацбест» оказался первой литературной премией, которой удалось воссоздать в отечественных условиях характерную скорее для Запада чёткую взаимосвязь между победой в премиальном забеге (или как минимум попаданием в его финальную часть) и выраженным в так называемых продажах внимании более-менее широкого читателя.

Здесь ни разу не возникло типичной прежде всего для «Русского Букера» ситуации, в которой победа в премиальном цикле не вызывает у публики ничего, кроме недоумения, и не приносит лауреату ничего, кроме денег.

Так вот, о деньгах.

Можно было, конечно, пойти по букеровскому пути, удвоив денежное содержание премии, с тем чтобы повысить её значение.

Однако изыскание дополнительных спонсорских средств в предкризисной, а затем и кризисной ситуации оказалось бы для «Нацбеста», не обладающего (в отличие от остальных премий) ни государственной, ни олигархической поддержкой, непосильной задачей.

Поэтому организаторы переструктурировали имеющиеся в их распоряжении скромные суммы, отказавшись от выплат финалистам, понизив вознаграждение номинатору будущего победителя и благодаря этому получив возможность несколько повысить главный приз.

Тот самый главный приз, который, как показано выше, отнюдь не является для победителя единственной наградой.

Правда, эта перестройка, предпринятая на ходу в 2008—2009 годах, привела к невыполнению «Нацбестом» некоторых второстепенных финансовых обязательств, которые оргкомитету премии — к хорошо понятному неудовольствию непосредственно пострадавших (скажем, финалиста-2008 Андрея Тургенева) — пришлось заморозить на не слишком определённое время, но тут уж ничего не поделаешь: форс-мажор есть форс-мажор…

По меньшей мере именно это твердят уже мне самому как автору и переводчику мои собственные издатели, не спеша выплатить причитающуюся сумму как раз посередине между главными призами «Нацбеста» и «Русского Букера».

В-третьих, за истекшее десятилетие изменилась сама структура и, если угодно, температура читательских предпочтений.

Изменилась она, о чём уже многажды написано, в сторону очевидного упрощения читательских предпочтений.

Писать, соответственно, чуть ли не все стали проще и, не в последнюю очередь, короче; тогда как издатели довели этот тренд до абсурда, принявшись выпускать отдельными книгами рассказы и небольшие повести, «разогнанные» до размеров романа аршинным шрифтом то ли для полуслепых, то ли для полуграмотных.

Меж тем «Нацбест», в отличие, скажем, от того же «НОСа», никогда не объявлял себя инновационной премией — все здешние новации сосредоточивались в организационной плоскости и преследовали этические (fair play!), а не эстетические цели.

Эстетически «Национальный бестселлер» был задуман прежде всего как бестселлер интеллектуальный: произведения-победители, по мысли организаторов, должны были находиться в верхнем сегменте мейнстрима, что, кстати, и было проведено на практике. Здесь уместно напомнить весь список лауреатов.

Леонид Юзефович («Князь ветра», 2001); Александр Проханов («Господин Гексоген», 2002); Гаррос-Евдокимов («(голово)ломка», 2003); Виктор Пелевин («ДПП (нн)», 2004); Михаил Шишкин («Венерин волос», 2005); Дмитрий Быков («Борис Пастернак», 2006); Илья Бояшов («Путь Мури», 2007); Захар Прилепин («Грех», 2008); Андрей Геласимов («Степные боги», 2009)…

Однако вниз по шкале высоколобости сместились за десятилетие и сам мейнстрим, и, соответственно, его верхний сектор; произошла своего рода отрицательная антропологическая эволюция — ниже стали лбы, причём у всех: коллективный high brow превратился в коллективный middle brow, а тот — в коллективный low brow.

Затронула эта печальная метаморфоза и экспертное сообщество, авторитетные члены которого ежегодно входят в структуры «Нацбеста», прежде всего в список номинаторов и в состав большого жюри.

Причём имена эти в какой-то мере вынужденно, а в какой-то инерционно из года в год не столько обновляются, сколько слегка варьируются.

Понятно, что в условиях всеобщего дрейфа назад (и вниз) необходимо стремиться вперёд (и вверх) хотя бы только затем, чтобы всего-навсего удержаться на месте. Однако в структурах «Нацбеста» это осознали с изрядным опозданием.

Звонок прозвенел в прошлом году, когда большое жюри не сумело оценить по достоинству «сложносочинённый» во всех смыслах роман Александра Терехова «Каменный мост» и уж вовсе скандально не отдало ни одного зачётного балла «Журавлям и карликам» первого лауреата премии Леонида Юзефовича.

Причём особенно показателен случай с Юзефовичем. Если в 2001-м, победном для себя году он, безусловно, был самым удобочитаемым автором из шестёрки финалистов, то в 2009-м вдруг стал чересчур сложен практически для тех же самых экспертов, уловивших, как они, должно быть, решили, дух времени, а фактически капитулировавших перед энтропией читательских предпочтений!

И, приветствуя успех Юзефовича и Терехова в закончившемся цикле «Большой книги», вынужден признать, что для «Нацбеста» он обернулся двойной пощёчиной, причём, увы, совершенно заслуженной.

И пусть победа «Степных богов» Андрея Геласимова оказалась вполне правомерной, само непопадание в шорт-лист Юзефовича и Терехова наглядно продемонстрировало: с «Нацбестом» в последнее время творится что-то неладное. Потому что эта премия призвана воспитывать читательский вкус, каким бы он на том или ином этапе ни был, а не идти у него на поводу!

Поэтому оргкомитет премии начинает её постепенную, но неуклонную перестройку в сторону эстетической радикализации. То есть, ещё раз, речь идёт о верхнем сегменте традиционного мейнстрима — но не о верхнем сегменте мейнстрима нынешнего, который на поверку оказывается средним, а то и нижним сегментом мейнстрима прежнего.

И перестройка эта начинается с решительного обновления премиальной номенклатуры — то есть как личного, так и должностного состава большого жюри и уже обнародованного списка номинаторов.

В частности, из списка номинаторов исключены как класс представители столичных и питерских «толстых» журналов (главные редактора и зав. отделами прозы).

Мера эта (возможно, временная) имеет, возможно, несколько парадоксальное логическое объяснение.

Дело в том, что в отчётном году процесс издания качественных новинок отечественной словесности практически встал. Или, если угодно, лёг.

Большинству издателей (тоже традиционно включаемых в список номинаторов) просто-напросто нечего выставлять на премию. А дотируемые, пусть и всё равно нищие, «толстяки» оказываются в заведомо привилегированных условиях: с них-то всё как с гуся вода!

Более того, критика, как никогда за все нулевые, нынче поневоле косит заинтересованным глазом в их сторону.

Организаторы премии ожидают в таких обстоятельствах небывало высокого процента рукописей и полурукописей (то есть издательских вёрсток и так называемых журнальных вариантов).

Типичный издатель будет в сложившейся ситуации рассуждать примерно так: «Вот есть у меня интересный романчик, уже даже отредактированный, а печатать его всё равно страшно: прогорю… Другое дело, если он попадёт по рукописи в шорт-лист премии, на него обратит внимание критика… Вот тогда я его и тисну!»

Эта логика понятна — и она приветствуется. Логика редакторов «толстяков» понятна тоже: лишний раз заявить (или напомнить) о себе, причём опять-таки на халяву.

Логика же организаторов премии в том, чтобы предоставить лишний шанс таланту, который не может найти себе издателя — или его издатель не может найти денег на издание данной рукописи.

А если талант — о чудо! — пробился на заповедную территорию «толстяка»? Что ж, тем лучше. Уж в нынешнем-то году критика непременно разглядит его — и столь же обязательно номинирует.

Тогда как главный редактор (или завотделом прозы) «толстяка» может с равным успехом номинировать как подлинный талант, так, например, и собственную «тоже талантливую» племянницу.

То есть «Нацбест» в нынешнем году стремится избавиться не от толстожурнальных авторов, а от «племянниц»! Ничего личного, только дело. Тем более в заведомо кризисной ситуации.

По слову Элиота, каждое новое художественное произведение неизбежно привносит изменения во всю иерархию литературных ценностей.

То же самое, пусть и опосредованно, можно сказать о премиальном процессе. Появление каждой новой премии (а ведь «Нацбест» у нас по долголетию второй после «Букера») в автоматическом режиме меняет все прежние расклады.

И «Большая книга», и «НОС» при своём возникновении многое взяли у «Нацбеста» (как и сам он в своё время изрядно почерпнул у «Букера», прежде всего британского, и у почивших в бузе начала нулевых «Антибукера» и Григорьевки), но главное заключается всё же в другом: само их появление представляет собой серьёзный вызов для всех без исключения уже существующих премий.

Ну и, наконец, вызов времени.

Вызов постоянно меняющегося времени.

Не без скрипа, но «Нацбест» готов принять и его.

Виктор Топоров