И сам Померанц, душевное и биографическое устройство его личности, и его судьба – то, как расправлялся с ним русский ХХ век - были едва ли не типичнейшими, знаковыми для своего времени. Это не помешало Григорию Соломоновичу стать совершенно единственным, «штучным» и частным – и, притом, совершенно же и знаковым - мыслителем, связавшим многие характерные для века смысловые линии в одному только ему свойственные узлы. Пожалуй, скорее напротив - даже способствовало этому.

Кем он был – философом ли? Богословом?

Или, может быть, религиозным писателем? Общественным деятелем?

(Было ведь и такое: в конце пятидесятых венгерские события и травля Пастернака навели скромного библиографа Померанца, уже отсидевшего к тому времени три года в Каргопольлаге «за антисоветскую деятельность», на мысль о необходимости прямого политического сопротивления режиму – «вплоть до, - как говорит одна из его обнаруживающихся в сети биографий, - эксперимента с подпольем и участия в вооруженной борьбе, если таковая стихийно начнется». В 1959-60-м он собирал вокруг себя своего рода полуподпольный философско-исторический и политэкономической семинар. В 1968-м подписал протест против вторжения в Чехословакию, - лишив тем самым свою вторую диссертацию, о «религиозном нигилизме», шансов быть защищённой. В шестидесятые-восьмидесятые его эссе, посвящённые, среди прочего, и социально-политическим темам, ходили в самиздате. Вообще, без него немыслима позднесоветская альтернативная интеллектуальная жизнь. И политические его предпочтения и ценности были очень отчётливы.)

Литературоведом?

(И то ведь правда: внимательно, ещё со студенческих ифлийских лет, занимался Достоевским, написал о нём книгу и множество статей; Достоевскому была посвящена первая, тоже так и не защищённая, диссертация Померанца.) Культурологом и публицистом?

Не просветителем ли? – тем более, что одна из главных, настойчиво утверждаемых им мыслей была мысль и весть о – как назвал это в своих воспоминаниях А.Д. Сахаров - «исключительной ценности культуры»? Ответ на этот вопрос напрашивается сам собой, очень простой: он был мыслителем.

А всё, что он писал и делал – включая, думаю, и чувства, которые он переживал, - было формами мышления (недаром первые его эссе, писанные в те же пятидесятые, объединяет название «Пережитые абстракции», которое – само по себе формула мироотношения): он был из тех, кто мыслит – и решает общечеловеческие, всех нас касающиеся экзистенциальные задачи - всем своим существом.

Ещё он был очень свободным человеком (сразу же хочется сказать, что и это – форма мышления; но тогда уж и мышление – форма свободы, - по крайней мере, в случае Померанца – несомненно). Всегда, при любых властях, писал – и находил возможности публиковать – исключительно то, что думал и считал нужным.

О нём хочется думать и помнить. Хотелось и тогда, когда он был жив, - и тем более теперь, когда его земная жизнь закончилась.

О значении Померанца, об уникальном месте, которое он занимал в русской культуре и мысли, о его роли в её смыслообразующих процессах надо думать и писать медленно, - хотя бы уже потому, что крупное не оценивается стремительно. Ему предстоит, думаю, проясняться по мере того, как между нами и Померанцем будет увеличиваться расстояние.

Но и сейчас, несомненно, можно видеть некоторые основополагающие вещи.

Уже понятно, что этот светский мыслитель – не переставая быть принципиально светским - выполнял духовную по смыслу и задачам работу. Не относя себя, кажется, ни к одной из устоявшихся и оформившихся конфессий и, шире, религиозных традиций (хотя, несомненно, оставаясь в смысловом русле, проложенном христианством), он нащупывал между ними связи, общие чувствительные точки, прояснял объединяющее их целое.

Опыт Померанца был реальным опытом универсальности, всечеловечности – опытом усилий добраться до неё. Да, всякая человеческая попытка универсальности и определена (и укоренена) культурно, и обречена на частичность. Но тем более важно (для выделки человеческой сущности, для воспитания её историей), чтобы такие попытки, во-первых, предпринимались, во-вторых, тщательно продумывались. Померанц – и понимал, и продумывал.

Он был из тех, для кого история, во-первых, в полном соответствии с христианским её пониманием, представляла собой процесс воспитания человека и человечества, во-вторых – постоянным опытом самопревосхождения, последовательной проблематизации всех (или почти всех – кроме самых коренных) опор и ориентиров.

Называвший себя «человеком воздуха», он был им не только в том смысле, который вкладывал в эти слова сам: человеком – не то чтобы без корней, - они у него и были, и осознавались, - но без жёсткой и обязывающей связи с этими корнями, без переданных ему во всей полноте и подробно определяющих его традиций исторического, культурного, бытового существования, начавшим себя как будто с нуля.

Это и само по себе, рискну сказать, не вполне точно: наследником, и полноправным, христианской традиции он вполне оказался. Он её выдышал, вдышал в себя из того самого воздуха, который объемлет всех нас – так или иначе родившихся в странах (пост)христианской культуры.

Да, в ситуации неукоренённых и начинающих себя с нуля «людей воздуха» оказалось в отечественном ХХ веке не одно поколение – и в этом смысле рождённый в катастрофическом 1918-м Померанц, повторяю, очень даже типичен.

При всей несомненной катастрофичности нашей общей историко-биографической ситуации, однако, было бы недопустимым огрублением утверждать, что это безусловно «плохо» и неплодотворно. Дело в том, что катастрофа и тупик, катастрофа и вакуум, катастрофа и отсутствие внутренних задач – вещи принципиально разные. Померанц был как раз из тех, кто помог нам это увидеть, осознать плодотворность и смыслы ситуации, казалось бы, гибельной и безблагодатной – что не отменяло в его глазах (пусть не отменяет и в наших) ни гибельности её, ни безблагодатности.

Сквозным мотивом, несущей конструкцией всего, что он делал, было понимание и проговаривание того, что человек не сводится к определяющим его традициям, условностям, культурным и прочим ситуациям. Того, что человек – существо надкорневое. Что мы все, по существу, - включая и тех, кому случилось родиться в культурно проработанной и культурно насыщенной среде с оформляющими традициями, с богатой исторической памятью, - люди воздуха.

Воздух своего времени он всегда чувствовал очень точно. Но дышал – и тоже всегда – воздухом вечности.

Можно сказать категорично, - Померанц вполне даёт к этом основания: по самому большому счёту его интересовала только вечность. Точнее – вечность и человек перед её лицом. Что касается культуры, несомненно, «исключительно ценной» в его глазах, - она была для него, по тому же самому большому счёту, лишь инструментом вечности. Да, пожалуй, незаменимым – но всё-таки не более, чем инструментом.

Григорий Соломонович же был «человеком воздуха» и ещё в одном, не менее важном смысле: из тех, кто увеличивал количество воздуха в нашей культуре, объём её (и наших) лёгких. Из тех, благодаря кому можно было глубоко дышать. Кто нас этому научил.

Сами названия его книг – книг, которые мои, например, собратья культурному и ценностному пласту несомненно вправе числить среди важных источников собственной личности – способны служить (и служат) нашими ключами к самим себе и к миру, камертонами самонастройки и формулами самособирания: «Открытость бездне», «Собирание себя», те же «Пережитые абстракции».

Как хорошо, что он был. И эти собственные строки, писанные вслед ему, я воспринимаю никоим образом не как оценку того, что делал и сделал Григорий Соломонович, не как подведение ему итога.

Это признание ему в любви.

Ольга Балла