Загадочный и достаточно увесистый том антологии «Латышская/русская поэзия», издан в рижском «Neputns» в конце 2011 года. Что такое, это написанное через слэш определение? Мы более-менее можем представить себе, что подразумевается под «русской поэзией» и скорее интуитивно, чем эмпирически, можем понять, что такое поэзия «латышская». Впрочем, вспоминаются русские французские стихи (например, Пушкина) и немецкие русские стихи (конечно, Рильке), прочно вошедшие в кругозор русскоязычного читателя. Но слэш между словами задает проблему: то ли латышские, то ли русские стихи?

Поэт, филолог и переводчик Александр Заполь собрал в этом издании ранее не публиковавшиеся стихи латвийских поэтов, написанные на русском языке за последние несколько сотен лет. Это означает, что поэты в общем-то существуют в латвийской культуре и пишут по-латышски, но – внезапно – в их стихотворном корпусе появляются русскоязычные тексты. Очевидно, что такое «выпадание» из системы не может не быть значимым.

Парадоксальным образом эти тексты долгое время были маргинальными как для русской, так и для латвийской литературы. Даже в условиях декларируемого мультикультурализма советского государства публикация русских стихов латышских поэтов была блокирована бюрократическими правилами: переводы на русский не могли публиковаться вместе с оригинальными русскоязычными текстами, отчего издателям приходилось публиковать «переводы несуществующих творений» - оригинальные стихотворения под видом переводов автора.

Пролежав некоторое количество лет в рукописях или нетиражной периодике, эти стихи, наконец, опубликованы, прокомментированы и прочитаны.

Концептуальная антология «Латышская/русская поэзия» содержит стихи 40 поэтов, охватывающие период с 1680 по 2010 год, большую вступительную статью Александра Заполя, биографические справки об авторах, примечания и два прозаических приложения.

Ситуации, когда в латышский дискурс прорывается русская речь, симптоматичны, и А.Заполь подробно это описывает: психиатрическая больница, сибирская ссылка и советский курорт, московское метро, полемика о литературе и т.п. Сквозь этот перечень просвечивает, кажется, вся история отношений России и Латвии: от просветительской деятельности пастора Глюка в XVII веке через сибирские ссылки, советскую москвоцентричность, - к безграничной интернет-коммуникации XXI века.

Феномен существования русскоязычных текстов за пределами географической России многосторонен: эмигрантская литература тоже является важным опытом сосуществования культур. Эстетическая, географическая интерференция размывает границы национальных литератур, приводя в стопор кропотливых классификаторов: куда ставить в библиотеке Бродского, Набокова, есть ли место на «русской» полке поэтам из Германии, Израиля, Грузии, Прибалтики?

Собранные в антологии латышские/русские стихи предлагают разные варианты поэтического остранения русского языка, как в плане лексики, так и в ритмической организации. К примеру, Эрнст Глюк еще за полвека до того, как Тредиаковский положил начало новой эпохе в русской поэзии, уверенно выстраивает интереснейшие силлабические вирши:

Ей! Стражбою аггелов,
Боже, ты меня хранил, 
Что я счастлив, цел здоров
И стрежен доныне был, 
И хотя недомогал, 
Ты меня помиловал. (с.104)

Чередование коротких и длинных строк Виктора Эглитиса согласуется с формальными экспериментами символистов, но входит в противоречие с транслируемой романтической картиной мира:

Карающий, любящий был я могуч
Но и слеп,
И дьявол всезнающих свел меня с круч
В свой склеп (с.129)

Для давно освоившего свободный стих латышского поэта «диссидентский» верлибр естественен, но, русскоязычный, он обладает какой-то особой несоветской свободой и чувственностью.

Стали юбки короче
в Москве
То ли мода помолодела?
То ли девушки выросли очень?
Для меня это кибернетика!
Знаю только, 
что каждый сквер
капроновым морем колен
потопить меня хочет. (с.274)

Обладая презумпцией неродной речи, латыши идут на сознательный эксперимент в условиях свободы от клише, в отрыве от повседневного языкового опыта, открывая новое там, где поэты, всю жизнь пишущие на русском, не видят потенциальных открытий. Например, Янис Порукс по-пушкински вольно играет словами:

Пишу, читаю без лампады!
(Мы, пиша карандашем, рады).
Чем меньше чернил, тем больше дум,
Тогда по струнам брум-брум-брум. (с.149)

Почти макаронический текст знаменитого поэта серебряного века Александра Чака и вовсе написан будто бы на другом языке:

Я сексуальный камердинер
Тридцать двух летней милой даме
Напившись всласть бенедиктинер
В одном желаньи мы как в раме (с.198)

Филологический вопрос о случайности-неслучайности ошибок тут, конечно, уместен, но совершенно непринципиален. «Другой язык» - это обязательно прием, а значит – поэтизация несистемности, инаковости.

Впрочем, не все тексты очевидно «заграничные». Контексты русских и латышских поэтов становятся очень близки в начале XX века: Виктор Эглитис, идейный глава латышских декадентов, был частым гостем в «башне» Вяч.Иванова, где знакомил русских поэтов с латышскими, делал переводы в обе стороны. Примечательны программные поэтические обращения Эглитиса к Розанову, Ремизову и Иванову, а также – почти обэриутские тексты уже цитировавшегося здесь Яниса Порукса. Приводимый в приложении рассказ «Похороны профессора Чижа» - яркая абсурдистская проза без каких-либо скидок на «чужой язык».

Интересен факт включения в антологию поэзии последнего двадцатилетия, когда Латвия особенно акцентирует важность языка независимого государства, при том, что фактически существует в би-(и даже три-)лингвальном пространстве. Современные латышские поэты, как и в советскую эпоху, эстетически больше ориентируются на Европу – там переводятся, публикуются, путешествуют, живут, но лингвистически привязаны и к русскому языку, ставшему, как справедливо сформулировал Станислав Львовский, тем, что по-советски называлось языком межнационального общения, убрав идеологические рамки.

Заметно, что филолог, составлявший антологию, еще и поэт: массив текстов разделен на достаточно объемные хронологические периоды, внутри которых – на имена, а внутри имени – ахронологически, по принципам поэтического цикла, а не академической структуры. Там, где считает нужным, составитель указывает даты написания текстов. Источники указаны в примечании, там же – комментарии к некоторым текстам.

Очевидно, первостепенным в антологии является поток новых имен, нового языка, новых поэтических смыслов, а не историографическая точность. Возможно, именно поэтому, «Латышская/русская поэзия» - прежде всего увлекательное чтение, наслаждение акцентом, прибалтийской свободой, удивлением от каждой строки. И только потом, цитируя Лазаря Флейшмана, - «Новаторское исследование Александра Заполя существенно расширяющее и углубляющее наше представление о латышской литературе, ее месте в европейской культуре и отношениях с русской поэзией.»

К радости, прекрасно изданная книга доступна и в России – в магазинах «Фаланстер», «Циолковский», «У кентавра,» и в «Библио-глобусе».

Латышская/русская поэзия. Стихи латышских поэтов, написанные на русском языке. Составление, вступительная статья, комментарии — Александр Заполь. — Рига. Neputns. 2011. — 446 с.

Ольга Орлова