Он — гениальный кукольник, артист от Бога, еще и кукольных дел мастер, создатель потешных до слез, неожиданных, трогательных кукол. Она — миниатюрная, кудрявая, волшебно гибкая, надломленная — им. Он влюбился в нее еще мальчиком, глядя, как она, настоящая куколка, спит в коляске, и даже похитил ее, надеясь наиграться дома. Но в тот раз девочку пришлось вернуть. А спустя годы он на ней женился и придумал один из самых успешных своих номеров, в котором она играет… куклу.

Это и есть главная ее роль в жизни — быть его куклой, самой любимой, желанной, но полностью от него зависимой.

Игра живого — мертвого, кукольного в человеке и человеческого в кукле, игра людей друг в друга — вот философский задник этого многомерного романа, окликающего и гофмановские «Необыкновенные страдания директора театра», и «Трех толстяков», и «Золотой ключик», и Шекспира, конечно. Страсти на этом фоне разыгрываются бурные — самоубийство, убийство, проигрыш жены в карты, воровство, жуткие семейные тайны. Рубина замешивает событийный раствор невероятной густоты — ослепительно-синее Мертвое море, крутые волжские спуски, улочки старого Львова, блекло-серый Берлин, игрушечная Прага, утопающая в мохнатой метели, эпохи, пронзительные семейные истории.

«Синдром Петрушки» — один из лучших романов Рубиной, все в нем совершенно: и архитектура, и лепка деталей, и его обитатели. Особенно Рубиной удаются описания предметов, запахов, звуков, форм, цвета. Фаянсовый старинный рукомойник, кружевные чугунные лестницы, изразцы печи, аромат кофе из львовской кавярни, хрипловатая песня старых немецких ходиков — вещный мир здесь точно живой, не говоря уже о тех, кто его населяет. Словом, Рубина уверенно вычерчивает линии и узоры любой сложности.

Но именно абсолютный профессионализм ее прозы взывает к еще большему совершенству. Однако едва Дина Рубина из мира вещей перемещается в мир ощущений и обобщений — твердый шаг ее пера ломается, перышко начинает прихрамывать, нырять в банальность, в слова, для произнесения которых не нужно быть хорошим писателем. Тут-то и появляются скрежещущие «тусклый чарующий запах инобытия», «прорехи в нездешний мир», «ощущение гибельной власти».

И на уровне символов вкус, не изменяющий Рубиной в описании вещного, вдруг просачивается сквозь чересчур тщательно продуманные конструкции. Лишь один пример. Главного героя, гения-кукольника, зовут Петя с понятной проекцией, много раз проговариваемой в романе, на балаганного двойника. И собака у Пети, как у Петрушки, есть. Тут бы и выдохнуть, остановиться. Однако еще и фамилия героя — Уксусов. Та же, что и у Петрушки площадного. С жесткостью слишком увлеченного своими идеями проповедника Дина Рубина ставит еще одну печать герою на лоб.

Пусть на этот раз писательнице удалось найти на редкость точное соответствие своей подчеркнутой артикуляции и пережиму — театр, балаган, даже эта метафора не спасает книгу от художественной прямолинейности.

Роман все равно получился глубоким, добротным. Прекрасным настолько, что теперь уже нет никаких сомнений: Дина Рубина вполне готова к тому, чтобы ее повествовательная поступь стала чуть легче и мягче.

Дина Рубина. Синдром Петрушки. М.: Эксмо, 2010