Завантажити

подвернулся.
«Ну что, Кондырев, выдвигаемся на губу?» - радостно спросил Чуб, потрясая в воздухе свежеоформленным продаттестатом.
«Умный дурака всегда накажет,» - подумал я и сказал:
«Не-а, не пойду, товариш капитан.»
«То-есть, как это не пойдешь?» - опешил Чуб. Кажется, в его практике такое было впервые.
В моей практике такое тоже было впервые, но я не смутился:
«Не пойду и всё. Неохота.»
По лицу Чуба я увидел, что он завис в полном стопоре.
«А… а если я караул вызову? Силой поведут.» «Вызывайте, - немедленно согласился я. – без караула не пойду. Хватит уже, находился без караула.» «И вызову, - набычился Чуб. – Хочешь?» «Хочу. Вызывайте караул.» Чуб несколько секунд подумал. «Да я тебя сам сейчас скручу, курсант!» «Что ж, попробуйте.» Он попробовал. Мы несколько минут попрыгали на перегонки через кровати. Потом Чуб, запыхавшись, остановился.
«Ну Кондырев, - взмолился он, - ну зачем ты так? Меня же Джафар со света сживёт, если я тебя не посажу. Сдайся, а?..»
«Пусть сживает. Мне фиолетово.»
«Ну Кондырев, ну пожалуйста…» - заныл Чуб. Он канючил до тех пор, пока меня не затошнило.
«Ладно, сдаюсь, - сказал я, подходя к нему. – Идёмте.»
«На губу?» - радостно спросил Чуб.
«Сейчас же, разбежался. В санчасть, - заявил я и на всякий случай добавил: -Положено.»
Чуб тяжело вздохнул и повёл меня в санчасть. «Надеюсь, ты ни на что не жалуешься?» - жалобно вопросил он на входе.
«Ещё не решил,» - дипломатично ответил я и переступил порог.
Но едва завидев белые халаты медперсонала, я тут же всё решил и обнаружил у себя прогрессирующий гайморит, тотальную язву желудка, всепоглощающие раковые метастазы и ещё целый ворох всевозможных хворей.
Чуб немедленно взвыл нечеловеческим голосом и стенал до тех пор, пока я не почувствовал себя абсолютно здоровым. Чёртов Чуб своим нытьём мог, кажется, добиться того, чтобы поднять и заставить идти на губу безнадёжного мертвеца.
На губе меня принимал лично капитан Белочкин, который к тому времени уже знал арестанта Кондырева как облупленного.
«А, привет, курсант, - кивнул он мне. – Опять?..»
«Опять, товариш капитан.»
«Хорошо, - констатировал он и обернулся к Чубу. – Принять не могу.»
«Почему?» - взвизгнул Чуб.
«Он неподстрижен, - мотнул головой в мою сторону Белочкин. – Конечно, можно его и здесь подстричь…»
«Ну уж нет, - возразил я. – Здешним героям и овцу для стрижки доверить нельзя. По Уставу имею право подстричься в парикмахерской.»
Чуб, слезливо ругаясь, сводил меня в парикмахерскую. Потом доставил обратно. При досмотре выяснилось, что на мне не портянки, а носки.
«В носках принять не могу, - отрезал Белочкин. – Вы что же, капитан, Устава не знаете?»
«Так что же, вести Кондырева в училище, чтобы переодеть?» - промычал совершенно убитый Чуб.
«Попробуйте, - пожал плечами Белочкин. – Только через двадцать минут приём на гауптвахту прекращается. Продолжим разговор завтра.»
Чуб опять устроил сцену у фонтана. Он так мне осточертел, что я уже готов был идти на расстрел, а не то, что на губу, лишь бы его не видеть и не слышать.
«Ладно, сдамся так, - сказал я, снимая носки и вручая их Чубу. – Под вашу ответственность.»
«Да, да, да, - нервно закивал Чуб, - сберегу, сберегу, спасибо тебе, Кондырев, сберегу…»
«И портянки курсанту не забудьте принести, - бросил ему вдогонку Белочкин. – Не май месяц.»
Так я попал на губу в очередной раз.
Разговор с Женей Чубом с позиций Устава мне настолько понравился, что я однозначно решил при случае повторить. А случай такой представился мне довольно скоро.
Ну конечно, этот принцип – «умный дурака всегда накажет» - совсем не нов. Даже из курсантов далеко не я первый его начал использовать. И до меня хватало всяческих умников, которые таким образом ставили офицеров на место.
Одним из таких умников был мой командир отделения – тоже, кстати, до лейтенантских погон не дотянул – Дима Бублак. Но у него эти «уставные» ситуации получались неожиданно комичными. Как, например, случай, произошедший с майором Переяславцевым.
Командир седьмой батареи майор Переяславцев (в просторечьи – «Перец»), когда заступал в наряд дежурным по училищу, часто во время ночного обхода тихонько подкрадывался к двери очередного дивизиона и наблюдал в замочную скважину за стоящим на тумбочке дневальным. Если он замечал, что дневальный отлучился с тумбочки или даже просто стоит не по предписанной Уставом стойке «вольно», а несколько более свободно, то немедленно врывался в рсположение, делал разнос и снимал наряд. «За отсутствие служебного бдения и плохую охрану оружия в оружейной комнате.»
И вот однажды ночью, когда мы – Дима Бублак, Пирог и я, уже третьекурсники – стоим в наряде по батарее, снизу звонят ребята-первокурсники (они жили на первом

читати