Завантажити

Даше

Милая! Моя любовь не имеет имени,
как непричесанное облако,
летающее молоко.
В ее названии –
бесконечно расширяющееся «о».
Когда маленький я сумасшедше кричал
до полуночи,
а как вырос побольше, выдал боевой клич:
Авега! -
Ты еще не родилась, а я не подозревал,
что в причудливом времени мы всегда слились.
Каждая школьная контрольная, стометровка бега,
каждый дворовой шаг,
каждая секунда больная и небольная -
была предваряющим обучением с тобой дышать.
Дурацкое дерганье девочкиных косичек,
подростковые недомысли о гадостях земных и жизни в раю
оказались затянувшейся репетицией
кульминации, когда я сжимаю и не отпускаю косичку твою.
Родная! Я к твоему приходу вечность готовился.
Учился на первом курсе, ты зависала рядом в шевченковом саду.
Мы ходили по одновременным улицам, а я творожился и морковился,
думал: топчу круги в аду.
А мы воздухом дышали тем же, в одних секондах покупали одежду!
Я, дурак, считал: любовь только в Москве живет.
Я был, как холодильник, белый, будто зимний велосипед, неподвижный,
и не знал, куда прислонить свой толстеющий живот.
Я, как разгильдяй-студент, прогулявший семестр,
читал учебники времени в экспресс-режиме.
Сначала был пьяным дураком, потом дураком трезвым,
отбеленным грустью, выжатым на сотнях оборотах отжима.
Милая! Я потом лег, будто пчела в коконе:
не гудел и совсем не летал.
Кто-то рядом обогревал, а кто это, я не замечал.
Думал: люблю, потому как измочалился и отчаялся.
Я так полтора года лежал.
Город тужился и рожал сезоны поочередно.
А наше время - одно и то же,
не подкрепленное пространственным пересеченьем,
тужилось и рожало тоже,
делая нами – людьми-грифелями -
улично-городское черчение.
И когда мы у всех вымолили прощение:
у Владика, которого в детстве дразнили на даче,
у ежика, обиженного в пьяном подростковом угаре,
у мамы, практически родившей меня дважды, ибо
спасшей от смерти,
мы столкнулись лбами в кинотеатре и сказали: «Здравствуй!
Неудачливые киношники – корейцы».
Простые слова: «девочка», «солнышко»,
складывались по буквам, будто картина мира,
выпрыгивали наружу – такие новые,
будто не только мы, но вообще их - не говорили,
каждое новое слово рождалось
примерно один раз в неделю,
а теория общего времени
перестала быть умозрительной канителью.
Милая! Пока ты ходишь в гости,
я - пишу, полный любви и злости,
оттого, что взялся за стих,
не имеющий финала, а только – начало:
любовь не имеет имени,
как непричесанное облако,
летающее молоко.
В ее написании –
бесконечно расширяющееся «о».

2008

читати